Мои друзья - Хишам Матар

– Ну слава богу, – выдохнул он.

И только в тот момент я понял, что помимо того, что беспокоился обо мне, мой бывший преподаватель, а ныне друг, или доверенное лицо, или опекун – не знаю, кем он себя видел, – беспокоился и о собственной безопасности, что его могут преследовать или заставить раскрыть мое местонахождение.

– Думаю, – решил я соврать, – ливийское правительство обо всем забыло. Я точно знаю, что некоторые из парней, которые были ранены, вернулись домой и никто к ним не цеплялся. И еще, – продолжал я, – не помню, рассказывал ли я, но со мной связались из Скотланд-Ярда. Да, и заверили, что мне не о чем, совершенно не о чем тревожиться.

– Правда?

Не думаю, что я полностью убедил его, но решил на этом остановиться.

– Что ты сейчас читаешь? – сменил я тему.

39

Две недели на Коста-Брава стали прошлым. Я скучал по морю. Еще больше я скучал по Сехам, жутко тосковал и всякий раз, думая о ней, почему-то вспоминал свою семью, их лица всплывали в сознании, и гораздо ярче, чем прежде. В испанском доме я видел фотографии родителей Сехам. И теперь представлял, как они сидят за столом вместе с моими родителями и беседуют весь вечер напролет. Я даже слышал, что они могли бы сказать. У нее был брат, тоже младший. Я воображал, как они с Суад подружились, как выходят вместе во двор. Представлял, как семейные фотографии Сехам будут стоят в рамочках рядом с моими, на одной книжной полке. Я попросил у Раны ее номер. Позвонил, ответила одна из соседок по квартире. Девушка позвала Сехам к телефону, я слышал, как она говорит: «Не знаю, кто это. Какое-то трудное имя».

– Привет, Сехам, это Халед, друг Раны, мы вместе ездили в Испанию.

– Я знаю, кто ты. – Она рассмеялась. – Хотя постой, что-то в голове путается. Чуть больше информации, пожалуйста.

Когда месяц спустя она приехала в Лондон, мы встретились. Я приоделся. Взгляд ее задержался на моей отглаженной белоснежной рубашке. У нее мало времени, сказала она, и потому она хотела бы увидеть как можно больше в этом городе. В галерее «Хейворд» вроде была какая-то выставка, но когда мы туда пришли, оказалось закрыто на ремонт. Мы стояли и смотрели на реку. Я чувствовал, что должен извиниться. Но вместо этого предложил сходить в Национальную галерею. По пути туда я спросил, как поживает ее семья. Сехам восприняла вопрос как попытку заполнить молчание, как оно, собственно, и было. Но когда сама принялась расспрашивать меня о жизни в Лондоне и счастлив ли я, говорила она искренне, а я не представлял, что отвечать. Выдумывал, сказал, что мне тут ужасно нравится, что у меня много интересных друзей. Она сказала, что рада, но смотрела с легким сомнением, словно прикидывала, можно ли мне верить. Мне так хотелось тогда, чтобы она мне доверяла. Хотелось рассказать, о чем я думаю, спросить, к примеру, верит ли она, что можно прожить счастливую жизнь вдали от дома, без семьи, и знает ли она кого-нибудь, у кого получилось.

Оказывается, можно жить и без семьи. Нужно просто терпеть, стойко переносить день за днем, и тогда постепенно, минута за минутой, кирпичик за кирпичиком, время возводит стену.

После того звонка домой несколько месяцев назад я оставался верен своему обету не звонить родным. Но потом наступил Ид[25], и я затосковал. Запах растопленного меда с маслом, кофе, чая и апельсинов, голоса родителей в кухне ранним утром, деньги под подушкой, новая одежда, сладости в карманах. Я позвонил, трубку снял отец. Голос обиженный.

– Я просто не понимаю, – сказал он. – И так волновать свою мать?

– Прости, я очень виноват, – оправдывался я. – Здесь такая суета. У меня ни на что нет времени.

– Но прошло целое лето. Ты должен был на лето приехать домой.

– Да, но я же написал, что решил остаться здесь и поработать. Вы что, не получили открытку?

– Это понятно, но ты все же мог приехать домой хоть на несколько дней.

– Мы тут вместе с другими студентами начали переводить «Послание о прощении». По той книге, которую ты мне подарил. Невероятно, отец, но здесь никто о нем не знает. – Когда отец промолчал в ответ, я попросил: – Прошу, порадуйся за меня.

– Я радуюсь, – вздохнул он. – Но не звонить и не приехать домой ни на день за целое лето…

– У меня все отлично. Я просто отвлекся. Мир захватил меня. – И я заплакал.

Я рыдал и просил прощения.

Он уговаривал меня перестать, что, мол, ничего страшного. И когда я успокоился, отец сказал:

– Понимаешь, дело не только в твоем молчании. Я постоянно думал о тебе. У тебя точно все в порядке?

– Да, – подтвердил я. – Конечно. Это все расстояние. Я очень сильно скучаю по вам всем.

– Помни, ты там, чтобы добиться чего-то в жизни. Расскажи мне, – продолжал он, – каково твое впечатление в целом об Эдинбурге?

– В каком смысле?

– Ты прожил там уже год, полных двенадцать месяцев, и вроде бы у тебя все хорошо. Переводить «Послание» – сложная задача и большое искусство. Неужели твой английский стал настолько хорош? И что, этот город в самом деле так прекрасен, как утверждают в книгах?

Может, они и не видели меня в новостях. В конце концов, Рана говорила, что я все время был на самом краю кадра, мелкая крапинка в море хаоса.

Было одновременно и важно, и невозможно понять, что знал и чего не знал отец о том, что приключилось со мной. Мы говорили особым кодом или так же искренне, как порой по утрам, когда мы с ним просыпались раньше мамы и Суад и сидели рядышком, беседуя вполголоса?

После этого я звонил каждый месяц или раз в два месяца, и всегда с какой-нибудь выдуманной хорошей новостью.

40

Мы с Мустафой не общались с того момента, как расстались в больнице, то есть уже почти пять месяцев. Молчание было целиком моей виной, так как – по крайней мере, пока я его не потерял – у меня был номер его телефона в Манчестере, а у него не было никакой возможности связаться со мной. Но номер, который Мустафа дал Генри, оказался лондонским. Я набрал его, Мустафа снял трубку после первого же гудка.

– Да хрен тебя побери, – начал он. – Я в Лондоне уже две недели и каждый день названиваю дядьке узнать, нет ли