Мои друзья - Хишам Матар
Когда приехали ее родители, они пригласили меня на ужин во французский ресторан недалеко от метро «Бейсуотер». Из-за гражданской войны в Ливане семья переехала в Иорданию, где отец Раны основал успешную архитектурную практику. Я почему-то был уверен, что Рана не рассказала им о моем ранении. Я восхищался этими людьми, но вместе с тем они повергали меня в растерянность. Они, казалось, были приспособлены для жизни в ином человеческом измерении – приятные и уверенные в себе люди, которые знали, как существовать в этом мире, и не собирались позволять дурным новостям вставать у них на пути. Отец особо подчеркнул, что он дождаться не может, когда Рана закончит учебу и начнет работать в его фирме. Мать напомнила, что Рана вольна делать то, что ей нравится.
– Знаю, знаю, – хмыкнул он. – Но думаю, больше всего ей понравится работать на своего отца. – Смех у него был обаятельный и заразительный. Потом он спросил у меня, как будто в продолжение того же самого разговора: – Как сейчас в Ливии?
Я не понял, что он имеет в виду.
– Это хорошее место для бизнеса? Какая там политическая ситуация? Этот ваш господин Каддафи правда такой псих, как все говорят? Понятное дело, – продолжал он, обращаясь к жене, – стрелять в людей из окон собственного посольства – это безумие, но какой он на самом деле?
Я не нашелся что ответить.
– Быть выходцем из таких стран, как наши, – сказала Рана, – означает постоянно чувствовать себя обязанным оправдываться.
– Да, – согласился ее отец. – Но даже мы, ливанцы, не устраиваем ничего подобного.
35
В августе я получил синий паспорт[22], который позволял путешествовать по Европе без визы. Рана хотела, чтобы я с ней и ее подружкой Сехам – палестинкой, которая тоже училась на архитектурном в Эдинбурге, – поехал на Коста-Брава, где у родителей Сехам был дом у моря. Хью и Люси, их общие друзья, собирались тоже присоединиться. Я тут же решил отказаться, но, побоявшись разочаровать Рану, сказал, что подумаю.
– О чем тут думать? – возмутилась она. – Послушай, я знаю, что ты терпеть не можешь летать. Мы поедем на машине – это будет круто – через всю Францию.
И каждый день она звонила, уговаривая.
– Ну скажи, что тебя беспокоит? – приставала она. – Хью и Люси отличные ребята. А вы с Сехам мои самые близкие друзья. Пора вам познакомиться по-настоящему. И солнце – о господи, Халед, солнце – нам всем просто необходимо. Скажи «да».
На работе согласились отпустить меня в двухнедельный неоплачиваемый отпуск. В банке одобрили небольшое увеличение кредита. Рана с друзьями прикатили за мной из Эдинбурга прямо в Шепердс-Буш и возвестили гудком о прибытии. Машина, старый зеленый «форд-эстейт», принадлежала Хью и Люси, шотландской паре, они познакомились в университете, но уже планировали пожениться. Я давным-давно не был в обществе стольких людей сразу, да еще в таком тесном пространстве. В какой-то момент, на пароме через Ла-Манш, мы все вместе стояли на палубе и ветер дул нам в лицо. Чтобы сэкономить на платных магистралях, мы поехали по маленьким дорогам через всю Францию. Рулили все по очереди, кроме Сехам, которая не умела, останавливались только заправиться или выпить кофе и перекусить. Когда я был не за рулем, то сидел сзади рядом с Сехам, которая настояла на том, что будет сидеть посередке.
– Меньшее, что могу сделать, – сказала она. – Учитывая, насколько я бесполезна в этой поездке.
Вначале мы оба старались занимать как можно меньше места, но постепенно расслабились, температуры наших тел сравнялись, когда руки, бедра и бока притиснулись друг к другу. По нескольким словам, которыми мы обменялись, а более по молчанию я догадался, что она в курсе моих дел, что Рана ей рассказала и, вероятно, даже поделилась страхами и опасениями, которые скрывала от меня. И потому за ее первоначальной физической осторожностью, подозревал я, стояло нечто еще, что, помимо базовых правил приличия, заставляло ее беспокоиться о раненом теле, сидящем рядом.
Мы ехали подсолнечными полями, потом мимо тянулись ряды и ряды раскидистых деревьев, которые я видел впервые, – клены, тисы и дубы. Пробирались через сонные французские деревушки. Слушали Боба Дилана и Джони Митчелл, и я удивился, когда ребята признались, что они тоже, и не раз, плакали, слушая песни Джони. Мы разговаривали о том, что нас так трогало в ее песнях, и мне понравилось наступившее затем молчание.
Между мной и Сехам образовался своего рода тайный союз. Теперь каждый раз, как она говорила, я чувствовал, что она подбирает слова специально для моих ушей. И я, произнося что-то, всякий раз думал, как она это воспримет, веря, что она поймет меня лучше, чем остальные. Что-то в ней заставляло меня отчаянно скучать по моей сестре Суад.
Чем дальше на юг мы продвигались, тем светлее становился пейзаж. Теперь мы ехали уже среди привычных мне деревьев – кипарисы, сосны, инжир, оливы и миндаль. Когда наступила ночь, их аромат стал резким и необузданным, как будто природа открылась в ночной исповеди. Я опустил окно и глубоко вдохнул.
– Пахнет, как дома, – сказала Сехам.
– Точно, – согласился я.
Ливия и Палестина связаны Средиземным морем. Все, кроме Хью, сидевшего за рулем, уснули. Мы с Сехам перешли на арабский, тихо перешептываясь. Я расспрашивал ее про родителей. Она сказала, что, как и семья Раны, они тоже жили в Иордании и купили домик в Испании, потому что это место напоминало о доме. В какой-то момент, давно уже замолчав, когда мир за окном был непроницаемо черным и благоухающим, мы держались за руки.
К рассвету мы добрались до границы Франции и Испании. Позади было почти пятнадцать часов пути. Мы устали и были возбуждены перспективой встречи с Испанией и Средиземным морем, которое я почти чуял вдали, родное и бесконечное. Контроль происходил по обе стороны границы, сначала французский, потом испанский. Французский пограничник меня не пропустил. Он не мог понять, как я въехал в страну без визы. Я указал, что в моем британском документе четко сказано, что виза мне не нужна.
– Это вас не касается, – отрезал он. – Это не касается ливийцев, палестинцев и сирийцев.
Хью, Люси и Сехам пытались с ним спорить. А Рана, напротив, залилась безудержным смехом. Офицера это разозлило.
– Что тут смешного?
– Вы не выпускаете
