Мои друзья - Хишам Матар
– Расскажи им про… – все просила она, и я послушно рассказывал.
Спустилась ночь, высыпали звезды. Мы наслаждались прохладой летнего вечера, ели и пили, ладони наши касались плеч друг друга. Официант поставил на наш столик свечку, пламя освещало наши лица, мерцало в бокалах. А потом вдруг страшный грохот залпа. Секундой позже я понял, что это просто глушитель машины где-то на соседней улице. Но было поздно. Я уже успел отскочить на несколько футов и застыл на месте. И увидел Сехам, ее широко раскрытые глаза, прижатые к щекам ладони. Рана – единственная, кто не усидел на месте. Вот она, рядом со мной, ее ладонь на моей руке, а рука моя трясется. Она повела меня прогуляться. Мы бродили кругами по тихим переулкам, пока паника не улеглась. Я не помню, говорили мы о чем-либо или нет. Когда мы вернулись к друзьям, лица у них были обеспокоенно-озадаченные, они сидели в неловком молчании, и, подозреваю, пока мы с Раной отсутствовали, Сехам поняла, что у нее не оставалось иного выбора, кроме как рассказать мою историю Люси и Хью. Я бы не возражал, если это так. Мы заказали еще выпить, еще немного посидели, но говорили куда сдержанней и тише.
Возвращаясь к машине узкими извилистыми улочками, мы с Сехам чуть отстали от остальных. Она почти прижалась плечом к моему.
– Ты в порядке?
– Да, – заверил я. – Отличный вечер.
Я смотрел прямо перед собой, чувствуя ее взгляд и надеясь, что она больше не станет задавать вопросов. Улица впереди поворачивала, и на несколько секунд, когда ребята скрылись за поворотом, она взяла меня за руку.
Позже вечером мы сидели у кромки черной воды, прислушиваясь к робкому плеску волн. Мы с ней были одни, совсем одни. Она спросила, какое место я люблю больше всего на свете. Удивительно, что пришло мне в голову: Дерна, родной город моей мамы, и я захотел рассказать про запах трав по дороге в горы, про водопад, обрушивающийся ниоткуда, про море, которое всегда за спиной. Но вместо этого сказал:
– Не знаю. – И задал ей тот же вопрос.
Она сказала, что это место, где мы сидим сейчас.
– Эта самая точка.
Я поцеловал ее, и она ответила. Мы целовались долго, и я чувствовал, как все, что было мной, падало и взмывало, падало и взмывало. Я и не знал, что радость может быть такой болезненной. Той ночью я почти не спал. Ты можешь жить любой жизнью, какой захочешь, говорил я себе. Любое место может стать твоим любимым.
Но утром, когда она направилась ко мне, вся такая живая и настоящая, я замкнулся. Она была шокирована и оскорблена, как будто я дал ей пощечину. Я не знал, как пойти на попятную, как вновь стать доступным, как будто внутри меня захлопнулась какая-то дверь.
За пару дней до отъезда приятели опять забеспокоились насчет моей визы. Я изложил свой план: что я не собирался ехать в Мадрид, что я не люблю посольства и что мне слишком хорошо тут, чтобы уезжать от моря.
– Вернемся все вместе, как и планировали, – сказал я. – Но поедем по большому платному шоссе. Я заплачу за дорогу и сяду за руль. Сейчас мы уже все загорелые, я не буду так уж выделяться. Если не сработает, вы поедете дальше, а я вернусь в Мадрид.
Возражать никто не стал, но и одобрения тоже не последовало.
На подъезде к границе все притихли. В зеркало заднего вида я видел, как Сехам что-то шепчет сама себе. Пограничник махнул нам, чтобы проезжали, и, оказавшись в сотне футов от него, мы радостно завопили.
38
Время от времени я получал открытки от Генри, обычно с репродукциями Рембрандта, Тициана или Эль Греко. Он сообщал о посещении Шотландской национальной галереи или театра, присовокупив пару строчек о погоде в Эдинбурге. Как-то он позвонил и спросил, подал ли я уже заявление в университет. Он советовал Биркбек-колледж[24].
– Ты сможешь совмещать с работой, поскольку лекции там по вечерам.
– Но не означает ли это, что университет не слишком хорош? – спросил я.
– Не будь снобом. В этой стране их и так полно.
Я пообещал, что займусь этим вопросом.
– В ближайшие выходные я буду в Лондоне, – сказал он. – Можно к тебе заскочить? В субботу к вечеру? Хочу взглянуть, где жил Роберт Льюис Стивенсон.
У суданца на рынке я купил фалафель. Парень заметил, что я в приподнятом настроении, и я признался, что приезжает старый друг.
– В таком случае, – заявил он, – угощение за мой счет.
И, как я ни пытался, он отказался взять деньги. Я отдраил квартиру, заварил чай. Уже наступил август, а я не видел Генри с апреля, когда еще был студентом в Эдинбурге. В ожидании его приезда, его появления в моей квартире – фигура из прошлого в заново выстроенной жизни – я и радовался, и нервничал. Он дружески пожал мне руку. Непринужденно прошелся по комнате, словно это было жилище человека, которого он знал всю жизнь. Открыв кухонные шкафы, был впечатлен моей итальянской кофеваркой.
– Ты что, правда умеешь этим пользоваться?
Я вспомнил, как нервничал первый раз, приглашая его на кофе.
Генри спросил, шторы прилагались к квартире или как.
– Нет, я их сшил, – сказал я. – Рана помогла.
Генри улыбнулся. Хотя он и не сказал вслух, но было ясно, что ему не просто стало легче на душе, он гордится мной.
– Кстати, – сказал он и остановился. – Мне тут звонил один человек. Сказал, что он мой бывший студент. Утверждал, что вы с ним близкие друзья. – Он вытащил записную книжку. – Мустафа аль-Тоуни. Имя смутно знакомое. Я сказал, что не могу давать твои контакты без твоего разрешения. Он явно расстроился.
– Прошу прощения. – Я подтвердил, что это и вправду мой друг, что
