Три раны - Палома Санчес-Гарника
– Я хочу, чтобы через полчаса мою комнату привели в порядок. Все должно вернуться на свои места.
Он скомандовал это так жестко и неприязненно, что Тереса не нашлась, что ответить брату. Втроем с Тересой и Хоакиной они вынесли вещи Мерседес и убрали спальню.
Все это время Мерседес с серьезным видом хранила молчание. Ей было некомфортно в присутствии всех этих мужчин в доме, который за последние месяцы стал домом и ей. Они близко сошлись с Тересой и Хоакиной, при том что служанка – несмотря на бесконечные разговоры, общие страхи, голод, лишь слегка приглушаемый приготовленной буквально из ничего едой, и долгие часы совместного одиночества, обезоруживающей нищеты, бомбежек и темноты бесконечных ночей, полных сирен и ожидания, – так и не перестала обращаться к Тересе на «вы» и звать ее «сеньорита». Сейчас же Мерседес словно пробудилась от глубокого сна и столкнулась с грубой реальностью: она не принадлежала к этому миру, тосковала об утерянном прошлом и не могла представить себе грядущего. Тереса настояла, чтобы до той поры, когда Мерседес решит вернуться в Мостолес, она поселилась в комнате у Чарито. Мерседес согласилась, твердо решив вернуться как можно раньше, пусть даже ей придется жить со старым Маноло, ведь другого крова у нее все равно не было. Ситуация изменилась, и она оказалась совершенно не к месту. Она не уехала сразу только потому, что Тереса упросила ее остаться на несколько дней.
Горькая тишина, подпитываемая нуждой, осторожностью и с трудом сдерживаемой боязнью любого шума, отличного от тех, к которым они привыкли за долгие месяцы, внезапно исчезла. Дом превратился в своего рода казарму, и все его обитатели оказались вовлечены в бурную деятельность. В квартиру постоянно заходили какие-то люди в форме и с таинственным видом шли по коридору, молодые порученцы услужливо таскали еду, простыни, одеяла, матрасы, скатерти, посуду и все то, что приходило в голову потребовать Марио или Хуану, чтобы снова заполнить пустоту голодного дома (многие вещи, безделушки и значительную часть мебели пришлось обменять на еду и все то, что необходимо для выживания), обнесенного ряженными в ополченцев ворами (или вороватыми ополченцами, как презрительно говорил о них Марио). Тересе едва удавалось переброситься с братьями парой слов. Они проводили все время, закрывшись в отцовском кабинете в компании полудюжины мужчин, одетых в форму Фаланги или мундиры высокопоставленных военных. Их сапоги гулко стучали по доскам пола в коридоре, тяжелые, хриплые и уверенные голоса, казалось, командовали всем миром. Хуан встречал всех приходивших и провожал всех уходивших до двери. Они говорили между собой сквозь зубы, их лица были хмурыми и серьезными, словно от их решений зависели судьбы мира. Хуан подходил и к телефону, который не переставал настойчиво трезвонить весь день. Стоило повесить трубку, как пронзительно верещал новый звонок. Хуан выслушивал короткие сообщения, записывал их в записную книжку и потом передавал Марио или отвечал сам, и тогда разговор затягивался. При этом лицо Хуана всегда было исполнено сознанием собственной важности. Карлос же оставался равнодушен ко всему происходившему вокруг. Его кресло-коляску поставили у окна, про него как будто забыли. Он никого не беспокоил, и его никто не трогал. Лишь молча сидел, опустив голову. Когда Тереса говорила с братом, он только бессильно кивал или слегка водил головой из стороны в сторону. Ему претило общение, его раздражали все и всё: шум, тишина и даже воздух. Его слишком длинные редкие волосы были распущены и не напомажены, как у братьев. На нем всегда была форма рекете[44]: свободно болтавшиеся коричневые штаны и рубашка. Казалось, что его тело усохло внутри одежды. Как только Карлосу приготовили его комнату (убравшись и вынеся все вещи Мерседес), он попросил, чтобы его подвезли к окну и закрыли дверь.
Так прошло два дня. Мужчины сидели на своих бесконечных совещаниях, запершись в кабинете, женщины хлопотали по дому, налаживая быт, готовя, убираясь и просто приводя все в порядок. Заброшенное из-за нехватки сил, желания и еды хозяйство требовало внимания, нужно было убрать пыль, вымыть полы и окна.
Утро первого апреля выдалось солнечным. Была суббота, и Тереса с Мерседес рано вышли из дома. В этот день Мерседес исполнялось двадцать три года, но Тереса об этом забыла, а Мерседес решила не напоминать. Ей не хотелось, чтобы ее поздравляли: не с чем было поздравлять, просто годовщина того дня, когда она появилась на свет. Два своих предыдущих дня рождения Мерседес тоже не праздновала: в то время единственным праздником в их общем доме было только когда кому-нибудь удавалось раздобыть что-то съестное.
На улице было людно. В глаза бросалось разительное отличие от картины последних месяцев: все казались довольными жизнью. Там, где раньше распевали «Интернационал», «Гимн Риего» и «Но пасаран!», теперь гремело «Лицом к солнцу». Где раньше взметался к небу сжатый кулак, сегодня правил римский салют: выброшенная вперед и вверх рука с открытой ладонью. Повсюду слышались здравицы Франко и Испании. Улицы города кишели людьми, вышедшими без определенной цели, просто чтобы порадоваться свежему весеннему солнышку. В воздухе разносился перезвон колоколов, была Великая суббота. Вместе с колоколами вернулись и одетые в черное богомолки с покрывалами на головах, безбоязненно шедшие на богослужение в честь этого дня Страстной седмицы. Война, лишившая их права носить четки, молиться, посещать службы и хоть как-то исповедовать свою религию, закончилась. Быть верующим больше не значило рисковать жизнью. Десятки дворников расчищали тротуары и проезжую часть от обломков и мусора, накопившихся за месяцы бомбежек, когда было не до чистоты. Красили фасады зданий, от входов в магазины, учреждения и бары убирали защищавшие их долгие месяцы мешки с землей. Рабочие бригады разбирали ненужные брустверы и баррикады, превратившие улицы в поле боя. Кафе и бары были забиты, люди снова радовались аромату кофе, свежеиспеченного хлеба, аниса и чуррос. Все закончилось. По радио и в газетах (резко сменивших тон) без устали говорили о том, что голод, отключения воды и света, нехватка бумаги и мыла, нищета и жажда, грязь и лишения, принесенные Мадриду ордой красных человеконенавистников, остались в прошлом. Франко обещал вернуть Испании хлеб, кров и работу. Звенящие, как медь, звучные голоса, громкие слова, исполненные символизма театрально-пафосные речи легко ложились на измученные голодом умы. Людям хотелось поверить, принять, восхититься и возрадоваться до хрипоты, чтобы долгожданный мир наконец стал реальностью.
Но Тереса и Мерседес не разделяли бурлившей вокруг радости. Подруги шли быстро, периодически оглядываясь, чтобы убедиться, что за ними не следят. Как и многие другие в Мадриде, они, не успев выдохнуть, снова ощутили страх. Прошлым вечером
