Сююмбика - Ольга Ефимовна Иванова

А боярин рассмеялся скрипучим неприятным смешком:

– Не лукавь, хан, ведомо мне, что в ваших гаремах вместе с женщинами проживают и мужчины.

– Они не мужчины. – Шах-Али устало опустился на место. – Евнухи, скопцы, по-вашему.

Он махнул рукой, поняв, что не переспорит царских слуг, а если будет не уступать даже в малом, воеводы начнут писать на него доносы да кляузы. Долго ли тогда удержится на троне господин, нелюбимый казанцами и не поддерживаемый московским государём? Шах-Али хлопнул в ладоши, призвал управителя дворца. Эмир Шахбаз вплыл в Тронный зал, гордо неся на своей голове тюрбан, украшенный большим рубином. Шах-Али знал о непомерной любви своего подданного к драгоценным камням, но в этот раз сам подивился бесценному экземпляру, такой рубин впору и самому хану носить. «Должно быть, присвоил камень, пока готовил дворец к моему приезду», – с подумал Шах-Али. Но вести расследование и расспрашивать Шахбаза не стал, к чему обращать против себя верных людей, хватит и на его век казанских богатств. А вот придёт время, завладеет тем, чем сполна не владел ни один повелитель Казани – ханской сокровищницей.

Выслушав распоряжение господина приготовить к осмотру гарем, эмир Шахбаз удивился, но вида не подал. Пока дворцовый управитель отдавал приказ евнухам, Шах-Али пригласил гостей откушать вместе с ним изысканных блюд, приготовленных ханским пешекче.

Глава 2

У входа в гарем Шах-Али встречал прислужник Али, ага доложил, что главный евнух уже несколько дней не встаёт с постели, и он, Али, осмелился временно взять на себя его обязанности. Хан нетерпеливо кивнул, прерывая многословие евнуха, спросил:

– Женщины готовы?

– Да, мой господин. Они в Голубом зале с фонтаном.

В зале, где когда-то повелитель Сафа предавался разгульным страстям, собрали всех женщин гарема, начиная от вдовы Гирея до последней чёрной рабыни.

– Великий хан! – Алима-бика кинулась в ноги вошедшему Шах-Али. – Молю вас о большой милости, прошу отпустить меня с дочерьми в Хаджитархан. Уже два года, как я вдовствую, и некому заступиться за меня и моих девочек, которые достигли возраста зрелости. Только мои братья смогут позаботиться о дальнейшей судьбе ханских дочерей.

Женщина цеплялась за полу его казакина пальцами, усыпанными перстнями и кольцами, просила и молила, но он замечал, как отводила при этом глаза от его лица. Как хорошо Шах-Али знал причину этого, как часто видел в женских зрачках отражение своего уродства. Хан мог бы взять её под свою руку, назвать женой, ведь женщина была знатна и хороша собой, а он, заключив брак с ней, сблизился бы с правящим родом Хаджитархана. Но не мог повелитель пережить отвращения в её глазах, этого ужасающего доказательства, как противен его вид красивым женщинам. Но и обижать бику не следовало, самым верным было исполнить просьбу вдовы. Шах-Али подал знак следовавшему за ними евнуху:

– Приказываю упаковать вещи Алимы-бики и её дочерей и отправить с принадлежащими ей невольницами в Хаджитархан, когда госпожа того пожелает. В сопровождение дайте охрану, пропуск у воевод я выхлопочу.

Он не стал слушать слов благодарности, шагнул дальше к сгрудившимся у фонтана наложницам. Эти женщины своим видом напоминали ярких заморских птичек, в тонких шальварах самых различных расцветок, богато расшитых безрукавках, обнажавших длинные шеи и едва прикрытые полукружья грудей. Лица их, до самых глаз, прятались за вуалями, зато бесстыдно обнажались бёдра с безупречно гладкими животами. Для Шах-Али и эмира Шахбаза подобные зрелища были привычны, а вот у русского боярина от открывшегося зрелища онемело лицо. Глаза его заиграли плотоядным хищным блеском, забегали по самым запретным, самым соблазнительным местам женских тел.

Наложницы выходили вперёд, называли своё имя и откуда они родом. Повелитель лишь делал знак рукой, отсеивал одних направо, других к противоположной стене. Следом пришёл черёд прислужницам и невольницам, исполнявшим во дворце различные работы. Среди наложниц нашлись две девушки из муромских земель, среди прислужниц – ещё десяток из Приграничья. В сопровождении строгого дьяка русские невольницы покинули гарем.

Шах-Али со всеми удобствами устроился на тахте, оглядел наложниц, всё ещё поделённых на две группы, он делал вид, что не замечает задержавшегося в гареме боярина. А Хабаров маялся у выхода с видом кота, углядевшего кринку со сливками, но опасавшегося хозяйки, которая караулила лакомство. Вспомнились Шах-Али все унижения со стороны заносчивых воевод, захотелось отплатить той же монетой боярину.

– Что ж, князь, – тщательно скрывая насмешку, неторопливо протянул хан, – русский полон весь отдан, а здесь осталась только моя добыча.

– И все эти женщины – твои? – с дрожью в голосе спросил Хабаров.

– Мои! – отвечал Шах-Али. – Пожелаю, будет ещё больше. Мне моя вера позволяет!

Боярину оставалось только раскланяться, да и идти к выходу, где уже заждался его, притомившись, толстый евнух-проводник. Но как оторваться от запретного великолепия, где ещё увидишь такое? А красавицы, словно чувствовали овладевшую им мужскую жажду, так и туманились подведённые сурьмой глаза и приоткрывались в томной неге нежные уста…

Хабаров облизал внезапно пересохшие губы и обратился к Шах-Али:

– Великий хан…

«Смотри-ка, – усмехнулся про себя Шах-Али, – даже титул мой вспомнил. Вот до чего страсть боярина обуяла!» Вслух же отозвался:

– Что желаешь, князь?

– Почто поделил ты этих женщин? Позволь узнать, что тут за хитрость?

– Нет никакой хитрости, боярин. Справа те, кого я оставлю себе, они мне понравились. Эти тоже хороши, но их я подарю своим сподвижникам.

Как во сне повернулся воевода к дверям, но зацепился ногами за порог, стоял, не в силах перешагнуть. Шах-Али сам решил подтолкнуть князя к разговору, пока тот не отважился уйти:

– Не желаешь, боярин, провести эту ночь в моём дворце? Если хочешь, пришлю тебе одну из этих прелестниц или две, сколь пожелаешь?

Подумал: «Жалко ли такого добра?! Их у меня, что грязи, захочу, весь гарем наполню новыми женщинами. А боярин такого дара не позабудет!»

Хабаров, услышав предложение Шах-Али, отпрянул от двери, осипшим, срывающимся голосом произнёс:

– Грех ведь это, хан.

– Кто ж твой грех узреет, боярин? Дьяк давно из дворца удалился. А для меня провести ночь с желанной женщиной не грех, а мужская доблесть!

И понял Шах-Али по загоревшемуся лицу Хабарова, уговоров больше не надобно, провёл щедрой рукой по обоим рядам:

– Выбирай любую!

Следующим утром Шах-Али доложили о прибытии во дворец вдовы хана Сафы – Фатимы. Сосланная четырнадцать лет назад в крепость Кара-Таш дочь Мамая оказалась теперь на свободе. Крымцы, охранявшие опальную супругу своего господина, полгода как покинули мрачную крепость. Всё это время вдова повелителя проживала в поместье эмира Ак-Мухаммада, женатого на