Сююмбика - Ольга Ефимовна Иванова
Часть VI
Судьбы последнее дыханье
Глава 1
За день до назначенного курултая хан Шах-Али и русские воеводы высадились в устье Казан-су. Новый повелитель уже послал в город обоз со своим имуществом в сопровождении управителя дворца эмира Шахбаза и конюшего Битикея. Вельможам дали указание готовить комнаты для заселения хана. В роскошном обиталище предстояло скрыть все следы пребывания крымцев и самой династии Гиреев, враждебной повелителю Шах-Али. Но прежде чем он, потомок золотоордынского рода, дважды изгоняемый из Казани, вновь укрепится на её троне, следовало привести к полному повиновению народ.
Шах-Али, впитавший ненависть к Гиреям с рождения, с первых слов отца и матери, так же люто невзлюбил казанцев. В это холодное утро[152] он властным взглядом окидывал всё пространство Ханского луга, от берегов Казан-су до слободы Бишбалта. Повсюду стояли московские ратники, закованные в кольчуги и вооружённые пищалями. Мрачной силой веяло от воинской цепи, и он чувствовал свою причастность к грозной мощи. Осмелятся ли теперь казанцы сказать «нет!», смогут ли отринуть его, правителя, поставленного над ними великим государём.
В полном молчании прибывали на место собрания казанцы. Пришло духовенство с сеидом Кул-Шарифом, огланы во главе с Худай-Кулом, эмиры и мурзы с Нур-Али Ширином. Первым заговорил казанский сеид, его горячие слова падали в сердца казанцев, лились расплавленным свинцом. Во многом мог бы согласиться с сеидом хан, но обиды не давали отдаться во власть справедливости. «И тебя ненавижу, Кул-Шариф, – думал Шах-Али. – Ненавижу за красоту, речистость, любовь народа, который всегда презирал меня. Ты говоришь, нельзя разделять ханство, разлучать родственников, живущих на разных берегах Итиля, как нельзя прервать кровной связи. А я соглашусь с царём Иваном, пусть это ханство познает боль, какую познал я! Ты была прекрасной и могущественной, Казань, станешь калекой об одну ногу и руку, превратишься в нищенку, просящую милости у московского повелителя! Воеводы правы в одном, чтобы набить пузо моим касимовцам и отведать сполна из чаши власти, мне хватит и того, что дарует царь. А униженные казанцы станут сговорчивей и впредь будут опасаться выступать против меня!»
Закончил свои речи сеид, принялся говорить карачи Нур-Али, за ним шейхи и огланы. Жаркими были их слова, изливалась в них душа, страдающая от бессилия, но видели они: ни к чему увещания и мольбы, не понять ястребу, схватившему острыми когтями добычу, ни страха, ни боли своей жертвы. Русские воеводы оставались непреклонными, угрожали в случае неповиновения применить силу. К вечеру казанцев вынудили смириться и подписать унизительный договор. Отныне жители ополовиненного ханства не смели ступать на земли Горной стороны, переплывать реку Итиль и ловить рыбу на другом берегу. Обязывались также без промедления выдать русский полон и в том присягнуть новому повелителю и московским воеводам. Казанцев стали приводить к присяге, и когда клятву дала большая часть, хан Шах-Али торжественно въехал в город.
В тот же день в столице принялись хозяйничать воеводы Голицын и Хабаров, им приказали следить за освобождением христианского полона. К вечеру казанцы выдали две тысячи семьсот человек. В сопровождении стрельцов бывшие невольники на насадах отправлялись в Ивангород. Поплыли над рекой протяжные русские песни. Много лет хранили их полоняники, прятали от басурман в душах своих, а теперь вырвались они свободными над речными просторами и парили чайками белокрылыми. Провожая русский полон, царский дьяк Иван Выродков покачал головой:
– Тяжко придётся князю Микулинскому, такую прорву народа надо прокормить и отправить на Русь.
Голицын, к которому он обращался, усмехнулся:
– Князь Семён умён и предусмотрителен. Он уж ранее велел местным князькам поставлять в крепость подводы с продовольствием. А насады, вот они, можно до самой зимы, пока река не встанет, отсылать людишек в Нижний и Балахну.
Но Выродков опять качал головой: «Много народа, ох, и много!»
Прав оказался царский дьяк, пленных в Ивангороде вскоре скопилось великое множество, ведь спустя десять дней воеводы докладывали, что по всему ханству освобождено шестьдесят тысяч человек, и все проходили через новую крепость.
Вскоре все границы ханства открыли, но свободная жизнь оказалась совсем несладкой, то была далеко не прежняя Казань, и жители чувствовали себя ограбленными и опозоренными. Тяжесть блокады осталась позади, стрельцы ушли в Ивангород, а с ними удалился страх из сердец простых людей и знатных мурз. Проснулись в душах казанцев их былые гордость и непокорство; пока ещё незаметное, но уже зарождалось и росло недовольство ханом Шах-Али.
А нового повелителя изводили хлопотами гостившие у него царёвы слуги. Русский воевода боярин Хабаров, а с ним и дьяк Выродков дневали и ночевали в ханском дворце. Всем были недовольны они, ворчали по каждому поводу: «Отчего с неохотой освобождают оставшийся русский полон? Почему хан не желает казнить непокорных, осмелившихся не выполнить царский указ?» Дьяк Иван Выродков – в строгом казённом кафтане, и лицо, казалось, имел казённое. Доставая из-под мышки свитки белых бумаг, зачитывал с угрозой в голосе неизвестно где добытые сведения:
– А намедни в княжеском дворе Бибарса Растова был замечен русский холоп, который назвался Стенькой и говорил, что мается в плену уже пять лет. А ещё говорил этот Стенька, что его хозяин, князь татарский Бибарс, заковал десять человек русских невольников и упрятал их в земляную яму. В другом княжеском доме, доподлинно известно, у большого князя Нур-Али Ширинского сокрыты в гареме три русские девы, с которыми живёт он в блуде.
Шах-Али морщился, отворачивался. То, что многие эмиры и мурзы отдали не весь полон, ему было известно, но как наказать таких больших людей? Он опасался народных волнений, ведь в Казани был оставлен лишь малый гарнизон из пятисот человек. Хан отмахивался от назойливого дьяка, обещал:
– Я пошлю людей, пошлю своих казаков. Завтра же разберусь!
Но не уходили чувствовавшие себя хозяевами гости. Вкрадчивый голос боярина Хабарова проникал в разболевшуюся голову повелителя, как раскалённый гвоздь:
– А прослышали мы, что и в твоём дворце, в оставленном гареме хана Сафы содержатся русские полонянки, привезённые из Кафы.
Оскорблённый Шах-Али подскочил с трона:
– Я в гарем покойного хана не входил, не ведаю, кто там содержится!
– А коль не входил, – гнул своё воевода, – то следует отправиться нам всем и проверить.
Повелитель даже спрыгнул с трона, воздев к потолку несоразмерно длинные руки:
– О Аллах! Где это видано, чтобы
