Сююмбика - Ольга Ефимовна Иванова
Площадь уже переполнилась народом, стояли они, молчаливые, скорбные, и свергнутая ханум в полной тишине, воцарившейся вокруг, окидывала взглядом колыхавшееся море людских голов. Она шагнула навстречу своему народу, низко склонилась, отдавая своим поклоном дань уважения и любви всем, пришедшим проводить её. Толпа сдвинулась, извергла из груди единый вздох и опустилась на колени перед своей госпожой. А Сююмбика уже склонялась перед сеидом и словно не замечала ни толпившихся вокруг эмиров, ни подбиравшегося к ней князя Серебряного:
– Позвольте, светлейший сеид, подняться в последний раз на башню, проститься с любимым городом.
Кул-Шариф не отводил от спокойного лица госпожи проницательных глаз, что-то в её спокойствии настораживало и пугало его, но не смог он отказать в смиренной просьбе, только кивнул головой.
Крутая винтовая лестница показалась ослабевшей Сююмбике непреодолимой преградой, но она упорно поднималась по ней, опираясь о холодные равнодушные стены. За своей спиной слышала измученное дыхание Айнур. Верхней площадки обе достигли почти одновременно, без сил упали на каменный пол, хватая пересохшим ртом воздух и не отрывая друг от друга глаз. Но вот уже не так сильно стало стучать сердце, и горячая кровь перестала шуметь в ушах.
– Ханум, – прошептала Айнур, – что вы задумали, госпожа?
Одинокая слезинка скатилась по бледной щеке Сююмбики:
– Я хотела взглянуть последний раз на свою Казань… отсюда, с высоты птичьего полёта.
– И я тоже хочу взглянуть на неё в последний раз, – тихо промолвила Айнур.
Ханум поднялась, цепляясь за проём стрельчатого окна:
– Но ты остаёшься здесь, моя девочка, никто не заставляет тебя покидать свой город.
Печально покачала головой Айнур, встала у другого окна. Ветер трепал широкие рукава голубого кулмэка, сверкала под солнечным лучом оторочка из драгоценных камней. В этой безумной погоне за своей госпожой Айнур потеряла калфак, и только шёлковое покрывало каким-то чудом удержалось на плечах. Обернувшись, долго смотрела вдова молодого мурзы на свою ханум:
– Нет мне больше места в этом городе, и не нужна жизнь без моего Данияра, – прошептала она и шагнула вниз из окна…
Дикий, безумный крик вырвался из груди Сююмбики, подхваченный многоголосым воплем на площади. Вцепившись в кирпичный проём похолодевшими руками, склонилась казанская госпожа вниз. Там, у подножья башни, раскинув руки, лежала сломанная женская фигурка, а лёгкий ветерок, играючи, опускал на неё парившее в воздухе тонкое покрывало. Слёзы оставили ханум, хотелось кричать и плакать, но опустошённое сердце молчало, словно вытекла из него вся кровь до последней капли. Только билась в теряющем сознание мозгу одна мысль: «Как просто! Как это просто – надо сделать одно движение, и все страдания останутся позади». Словно со стороны ощущала она, как разжимаются пальцы, до того крепко держащиеся за кирпичи проёма. Ещё мгновение и…
– Мама! – этот плачущий детский голосок вырвал её из оцепенения, в каком она находилась на грани между жизнью и смертью.
Обернувшись, увидела Сююмбика рядом маленького сына.
– Утямыш! – казалось, не она, а само сердце выкрикнуло.
Долгожданные слёзы хлынули из глаз. Рыдая, несчастная мать сжала в объятьях сына. Как он мог оказаться здесь в тот самый момент, когда она прощалась с жизнью? Именно он, единственное существо во всём мире, которое могло вырвать её из рук смерти, заставить жить. А на лестнице уже раздавались торопливые шаги, слышались тревожные голоса. На площадку ворвались князь Серебряный и эмир Костров.
– Слава тебе, Господи! – побледневший русский князь осенил себя крестом. – Я уже боялся, что возьмёшь ты на свою душу, царица, смертный грех самоубийства. Ну, а коли всё обошлось, то и хорошо.
Слабой рукой отёрла госпожа заплаканное лицо, протянула руку своему сыну и ласково произнесла:
– Утямыш, радость моя, вытри слёзы. Помни, сынок, что ты потомок Гиреев и Идегея. Никто, кроме матери, не должен видеть твоей слабости.
Мальчик послушно кивнул, вложил горячую ладошку в руку ханум.
Их дорога до самых ворот, где ждали кибитки, походила на тернистый путь мучеников. Жители Казани с криками и плачем провожали свою любимую госпожу. Прибежавшие из ближайших слобод кузнецы и гончары в спешке даже не сняли своих алъяпкычей[151], застывшие комки глины и чёрная окалина сыпались с них, но они этого не замечали. Здесь оказались не все, кто собрался на площади, многие посчитали, что ханум покончила собой, кинулись на русских стрельцов и эмирских казаков, не пускавших их к башне. Людей оттеснили, в ход пошли нагайки и древки копий, большую часть толпы погнали в предместье, а то и прочь из города. Это в устах бежавших тогда родилась легенда о казанской царице, не пожелавшей сдаться на милость русскому царю и окропившей своей кровью камни у подножья башни, названной позже башней Сююмбики.
А та, кому суждено было стать легендой, поклонилась перед тем, как взойти в кибитку, в последний раз. Кланялась она родной земле и народу, который любила так же горячо, как и он любил её. В толпе плакали, не стесняясь, и мужчины, и женщины. Единый неумолчный плач стоял над городом. Пожилая женщина, прорвавшись сквозь заслон стрельцов, упала в ноги Сююмбике, целовала подол её платья и кричала:
– О ханум! Простите нас, простите!
Прижимая к себе сына, Сююмбика смотрела на едва сдерживаемых воинами казанцев. Всей своей истерзанной душой ощущала она горячие волны любви, которые исходили от этих простых людей, искренне винивших себя в её несчастье. Люди были бесконечно благодарны госпоже за её жертву, которую она приносила ради спасения Казани и всего ханства. Но это не уменьшало горечи невосполнимой потери, и не проходило ощущение, словно все они – маленькие дети, заплутавшие в коварной тьме и потерявшие свою мать…
Уже на струге, когда за излучиной реки
