Я выбираю развод - Аврора Сазонова

Голос срывается на последних словах, щеки заливает горячей волной стыда. Признавать такое вслух невыносимо, но молчать тоже нельзя.

— Говорил, что отказывала постоянно. Ссылалась на усталость, головную боль, на то, что Тимур может проснуться. Что месяцами спит, отвернувшись к стене.

Катя молчит долго, слишком долго. Когда поднимаю взгляд, вижу странное выражение на лице подруги. Не осуждение, не жалость. Понимание, смешанное с грустью.

— И это правда? — спрашивает тихо.

Вопрос застает врасплох, хотя ожидала его. Киваю медленно, не в силах лгать.

— Да, — признаюсь хрипло. — Правда. Тимур высасывал все силы без остатка. Засыпала мертвым сном, едва коснувшись подушки. Вставала разбитая, невыспавшаяся. День проходил в бесконечном круге кормлений, игр, уборки, готовки. К вечеру не оставалось сил вообще ни на что.

Слова звучат как оправдание, жалкое и слабое. Объяснение собственного равнодушия к мужу.

— Но это не дает права изменять! — добавляю резче, чувствуя, как внутри просыпается злость. — Нормальный человек говорит о проблемах прямо. Предлагает решения. Идет к психологу вместе. А не бежит в объятия первой встречной!

— Конечно не дает, — соглашается Катя твердо. — Юль, я не пытаюсь оправдать Сашу. Просто хочу, чтобы видела полную картину. Он использует реальные проблемы, чтобы манипулировать сейчас. Перекладывает вину на тебя.

Подруга делает паузу, отпивает чай, обдумывая слова.

— Знаешь, что меня больше всего настораживает? — продолжает медленно. — Не угрозы суда. А то, что пришел сюда сразу. Проследил, приехал, устроил разговор посреди ночи. Вместо того, чтобы дать остыть, подождать утра.

Слова подруги заставляют задуматься. Зачем приходить немедленно? Нормальный человек позвонил бы утром, предложил встретиться спокойно.

— Контроль, — отвечает Катя сама. — Ему нужна власть над ситуацией. Над тобой. Над сыном. Поэтому пришел немедленно. Надавил, напугал, заставил сомневаться.

Делаю еще глоток чая, жидкость остыла, стала теплой, приятной. Внутри постепенно теплеет тоже, холодный ужас отступает под натиском логичных доводов подруги.

— Что мне делать? — спрашиваю тихо, и в голосе слышится отчаяние. — Кать, я правда не знаю. Вернуться? Остаться? Подавать на развод?

Подруга смотрит долго, изучающе. Потом выпрямляется, и в глазах появляется знакомый стальной блеск. Такой взгляд появляется, когда Катя принимает решение и готова действовать.

— Сначала нужно понять, что хочешь сама, — произносит медленно, обдуманно. — Не что скажет Саша, не что посоветую я. Что хочешь ты, Юля. Для себя, для Тимура, для будущего.

Вопрос повисает в воздухе тяжелым грузом. Чего хочу? Понятия не имею. Мысли путаются, сознание разрывается между противоречивыми желаниями.

Глава 17

Кружка с остывающим чаем скользит между ладонями, оставляя влажные следы на деревянной поверхности стола. Катя смотрит на меня внимательно, ожидающе, не торопит с ответом на заданный вопрос о том, чего хочу на самом деле. Слова застревают где-то между горлом и мозгом, отказываются складываться в связные предложения.

Чего хочу? Хочу проснуться вчера утром, когда самой большой проблемой было решить, какую кашу сварить Тимуру на завтрак. Хочу, чтобы разговор в ресторане оказался дурным сном, плодом переутомления и гормонального сбоя после родов. Хочу, чтобы Саша вернулся домой сегодня вечером таким же любящим мужем, каким казался еще двадцать четыре часа назад.

— Хочу понять, врет ли он, — произношу наконец, и голос звучит устало, выжато, словно отжатая тряпка. — Кать, я правда не знаю больше. Сижу здесь, слушала его объяснения, и внутри все перевернулось. Вроде бы слышала своими ушами их разговор. Но Саша так уверенно говорил, так спокойно объяснял, что начинаю сомневаться.

Подруга ставит кружку на стол резко, чай плещется через край, растекается лужицей по светлому дереву. Достает телефон из кармана формы официантки, разблокирует экран быстрым движением большого пальца.

— Юль, а ты записывала тот разговор? — спрашивает, листая что-то на экране. — Ну, в ресторане, когда подслушала? У тебя же телефон был с собой.

Вопрос застает врасплох. Записывать? Боже, в голову не пришло. Стояла за портьерой, вцепившись в меню трясущимися руками, слушала, как рушится жизнь, и даже не подумала достать телефон.

— Нет, — качаю головой медленно, чувствуя, как внутри поднимается досада на собственную глупость. — Не записывала. Даже мысли такой не было.

Катя вздыхает тяжело, убирает телефон обратно. Трет переносицу уставшим жестом, оставляя красный след на бледной коже.

— Значит, доказательств нет, — констатирует суховато. — Слово против слова. Твое против его. И знаешь что? В таких ситуациях обычно верят тому, кто говорит увереннее и спокойнее.

Слова падают тяжелым грузом, оседают где-то в районе солнечного сплетения болезненным комом. Доказательств нет. Записи нет. Есть только воспоминания о подслушанном разговоре, который Саша легко интерпретирует как фантазии влюбленной девушки.

— Но я же слышала! — голос повышается сам собой, срывается на истерическую ноту.

Катя поднимает руку, останавливая поток слов.

— Я верю тебе, — произносит твердо, глядя прямо в глаза. — Юль, послушай, я верю каждому твоему слову. Я ведь и сама была там. Но для суда, для официального разбирательства нужны не эмоции и не воспоминания. Нужны факты, записи, свидетели.

Подруга наклоняется ближе, голос становится тише, серьезнее.

— Сейчас объясню, что действительно происходит. Саша использует классическую тактику манипулятора. Называется газлайтинг. Заставляет сомневаться в собственной адекватности, в том, что видела и слышала. Перекручивает факты так, чтобы виноватой выглядела ты.

Слово незнакомое, тяжелое, как камень, который бросают в воду, наблюдая за расходящимися кругами. Газлайтинг. Повторяю мысленно несколько раз, пытаясь запомнить.

— Смотри, что он сделал, — продолжает Катя, загибая пальцы. — Первое: минимизировал твои чувства. Назвал обоснованную реакцию на измену истерикой. Второе: перевел стрелки, обвинив тебя в невнимательности к нему как к мужу. Третье: запугал угрозой суда и лишения ребенка. Четвертое: представил себя жертвой, страдающей от холодной жены.

Каждый пункт отзывается болезненным эхом в воспоминаниях о ночном разговоре. Действительно, Саша методично переводил разговор с темы собственной вины на перечисление моих недостатков и проступков.

— Классическая схема, — добавляет подруга жестче. — Изменник не признается. Вместо этого он нападает, обвиняет, запугивает. Заставляет жертву оправдываться вместо того, чтобы оправдываться самому.

Пальцы сжимаются на остывшей кружке так сильно, что костяшки белеют. Внутри медленно, постепенно разгорается что-то горячее, жгучее, вытесняющее страх и сомнения.

— Значит, он врал, — произношу медленно, и слова звучат как открытие. — Про Вику, про деловой ужин, про то, что не изменял. Все это ложь.

Катя кивает, подтверждая вывод.

— Вероятнее всего, да. Юль, подумай логически. Если действительно ужин был деловой, зачем приватная кабинка с задернутыми шторами? Зачем шампанское? Зачем такая близость, что ты услышала интимные подробности разговора?

Логика безупречная, пробивает последние остатки сомнений. Деловые встречи проводят в открытых залах, за столиками,