Я выбираю развод - Аврора Сазонова

Отступаю вдоль столешницы, пытаясь увеличить дистанцию. Саша следует медленно, неотступно, сокращая расстояние методично.

— Сегодняшний ужин действительно деловой, — продолжает спокойно. — Обсуждали проект. Виктория начала личные разговоры. Пыталась выяснить, когда разведусь. Отвечал уклончиво, чтобы не портить рабочие отношения.

— Называл солнышком, — напоминаю жестко, чувствуя, как под натиском спокойных объяснений уверенность начинает трещать. — Обещал виллу.

— Не называл, — возражает твердо. — Не обещал. Она говорила, я отвечал общими фразами. Техника ведения переговоров, не отказывать прямо, не соглашаться полностью.

Останавливаюсь, прижавшись спиной к углу кухонного гарнитура. Дальше отступать некуда. Саша останавливается в шаге, смотрит сверху вниз тяжело.

— Хочешь знать правду? — спрашивает тихо. — Настоящую, не придуманную истеричным воображением?

Киваю молча, не доверяя собственному голосу.

— Последний год живу в аду, — произносит медленно, отчеканивая каждое слово. — Жена растворилась в материнстве полностью. Забыла о муже, о супружеских обязанностях, о том, что кроме ребенка существую еще я.

Открываю рот возразить, но поднятая рука останавливает.

— У тебя всегда находилась причина для отказа. Устала, голова болит, сын вымотал.

Каждое слово правда, больно признавать. Действительно отказывалась, считая материнский долг важнее супружеского.

— Последний раз близости был черт знает когда, — продолжает жестче. — Кто же устоит, когда тебе предлагают близость, да еще и настаивают.

Последние слова падают тяжелым камнем в тишину кухни.

— Несколько месяцев, Юля, — повторяет Саша тихо, наклоняясь ближе. — Несколько месяцев сплю рядом с женщиной, которая отворачивается к стене. Ссылается на усталость. На головную боль. На то, что Тимур может проснуться.

Горячее дыхание обжигает щеку, заставляет отвернуться инстинктивно. Прижимаюсь затылком к холодному кафелю, ищу спасения в твердой поверхности.

— Работаю по двенадцать часов. Обеспечиваю семью. Плачу за дом, машину, няню, еду, одежду. Возвращаюсь поздно домой. Жена уже спит. Или делает вид, что спит, чтобы не разговаривать.

Рука поднимается медленно, ложится на кафель рядом с головой. Запирает в узком пространстве между телом и стеной. Вторая рука повторяет движение с другой стороны. Оказываюсь в ловушке, зажатая между холодной стеной и горячим телом мужа.

— Пытался говорить. Спрашивал, что не так. Предлагал помощь. Ты отмахивалась. Говорила, что все нормально. Просто устала. Нужно время.

Саша замолкает, смотрит долго, тяжело. Лицо так близко, что различаю каждую ресничку, каждую мелкую морщинку у глаз.

— Сколько времени, Юля? — спрашивает тихо. — Месяц? Год? Десять лет? Когда вернется жена, которую знал? Или она умерла в родах вместе со старой жизнью?

Слова бьют точнее любого удара, находят болевые точки с хирургической точностью. Слезы жгут глаза предательски, застилают зрение мутной пеленой. Моргаю часто, прогоняя влагу.

— Не умерла, — шепчу хрипло. — Просто... изменилась. Стала матерью. Это нормально. Естественно.

— Стала только матерью, — поправляет жестко. — Перестала быть женой. Женщиной. Личностью.

Качаю головой отрицательно, но слова застревают в горле. Потому что где-то глубоко, за защитными барьерами и отрицанием, понимаю — правда. Последний год растворилась в материнстве настолько, что забыла о собственных потребностях, о муже, о супружеских отношениях.

— Устроилась на работу, — продолжает Саша ровно. — Чтобы заработать на часы. На подарок мне. Трогательно. Но знаешь, что хотел получить на день рождения?

Молчу, не доверяя голосу.

— Хотел жену обратно. Женщину, которая улыбается при встрече. Интересуется делами. Проводит вечер не у кроватки ребенка, а со мной. Спит в объятиях, не отворачиваясь к стене.

Руки медленно опускаются со стены, освобождая пространство. Саша отступает на шаг, разрывая невыносимую близость. Прислоняется к противоположной стене, скрещивает руки на груди.

— Но вместо этого получил истерику в ресторане, — произносит холодно. — Десерт в лицо. Публичное унижение. И похищение сына посреди ночи.

Выпрямляюсь медленно, отрываясь от стены. Ноги дрожат предательски, едва держат вес тела. Хватаюсь за край столешницы, ищу опору.

— Значит, виновата я, — повторяю тихо, глядя в пол. — Довела хорошего мужа до того, что пришлось искать утешение в другой женщине.

— Не ищу утешения, — возражает твердо. — Не изменял. Не планировал. Просто устал ждать, когда жена вспомнит о существовании мужа.

Поднимаю голову резко, встречаюсь с темным взглядом.

— Она говорила про четыре месяца! — голос повышается снова, срывается на истерическую ноту. — Про виллу! Про развод!

— Молодая девушка влюбилась в женатого мужчину. Придумала несуществующий роман. Классическая история, — повторяет спокойно.

— Не верю, — качаю головой отрицательно. — Не верю ни одному слову.

Саша молчит долго, смотрит тяжело. Потом медленно выпрямляется, отрываясь от стены. Подходит ближе, останавливается в шаге.

— Не веришь? — переспрашивает тихо. — Хорошо. Не верь. Считай изменником, лжецом, предателем.

Наклоняется ближе, смотрит прямо в глаза пронзительно.

— Но послушай внимательно, что скажу сейчас.

Пауза затягивается, становится невыносимой. Сердце колотится бешено, пропуская удары, заглушая все остальные звуки.

— Это последняя ночь, — произносит медленно, отчеканивая каждое слово. — Последняя ночь, когда проводишь время с сыном наедине. Без контроля. Без ограничений.

Мир качается. Пол уходит из-под ног, стены плывут перед глазами.

— Что... что ты имеешь в виду? — выдавливаю хрипло.

Саша выпрямляется, смотрит сверху вниз холодно, отстраненно.

— Завтра утром приедут люди, — объясняет ровно, будничным тоном. — Заберут документы. Составят график. Определят порядок встреч с ребенком. Официально. Юридически. Через суд при необходимости.

— Ты не посмеешь, — шепчу, чувствуя, как холодный ужас заползает под кожу ледяными щупальцами.

— Посмею, — поправляет твердо. — И сделаю. Ты хотела свободу? Получишь. Свободу от мужа, от совместной жизни, от семьи.

Делает паузу, смотрит тяжело.

— Ты получишь свободу. Будешь видеть сына по расписанию. Забирать на выходные. Проводить время отдельно.

Отступает к двери медленно, не сводя взгляда. Рука ложится на дверную ручку, поворачивает медленно.

— Наслаждайся последней ночью с Тимуром без ограничений, — произносит тихо. — Утром все изменится.

Дверь открывается бесшумно. Саша выходит в темный коридор, растворяется в тени. Слышу тяжелые шаги, удаляющиеся к выходу. Щелчок замка входной двери. Тишина.

Стою посреди чужой кухни неподвижно. Ноги отказываются двигаться, руки безвольно повисают вдоль тела. Дыхание поверхностное, частое, не наполняет легкие достаточным количеством кислорода.

Что только произошло?

Муж ушел. Оставил одну с сыном в квартире подруги посреди ночи. Пригрозил судом, ограничением встреч, официальным графиком.

Последняя ночь.

Ноги несут к детской автоматически, без участия сознания. Толкаю дверь тихо, вхожу в комнату, освещенную мягким розоватым светом ночника.

Тимур спит спокойно в кроватке. Дышит ровно, глубоко, обнимает плюшевого зайца пухлыми ручками. Щечки раскраснелись от сна, темные ресницы лежат полукругом на нежной коже.

Подхожу к кроватке медленно. Опускаюсь на колени рядом. Протягиваю руку сквозь прутья, глажу мягкие волосики осторожно, чтобы не разбудить.

Слезы катятся по щекам горячими дорожками, капают на пол тихо. Плачу беззвучно, не всхлипывая, просто позволяя влаге течь свободно.

Что наделала?

Устроила истерику в ресторане. Сбежала с сыном. Обвинила мужа в измене без доказательств. Довела ситуацию до угрозы суда.

А