Россия и Германия. Дух Рапалло, 1919–1932 - Василий Элинархович Молодяков

Просто так прийти к Радеку было нельзя. Но кто хотел к нему попасть — попадал. «Здесь бывали лица, — писал немецкий историк К. Шлегель, — которые, по идее, могут встретиться друг с другом только в театральной пьесе, в романе[3], но ни в коем случае не в реальной жизни. Тут имели место самые неправдоподобные комбинации и альянсы». Кто же здесь бывал? И как они сюда попадали?

Тюрьма Моабит. Берлин

Начнем со второго вопроса. Рассказывает ветеран германского левого движения Рут Фишер, в ту пору — молодая коммунистка, приехавшая в Берлин из Вены и связанная с лидером швейцарской социал-демократии Карлом Моором. Моор — примечательная фигура, поэтому сперва несколько слов о нем. Сын австрийского офицера, он порвал с семьей, но тем не менее унаследовал неплохое состояние. Жил в Швейцарии, где познакомился с Лениным и Зиновьевым, в нужный момент поручившись за них перед властями. Швейцарские власти поверили поручительству состоятельного и респектабельного господина, просившего за политэмигрантов. Итак, слово Рут Фишер, которая в конце 1923 года с помощью Сталина и Зиновьева станет одним из лидеров германской компартии, но уже через полтора-два года насмерть рассорится и со Сталиным, и с Коминтерном. Это сохранило ей жизнь и дало возможность написать несколько интересных книг по истории германского и мирового коммунистического движения.

«Радек, — вспоминала Фишер, — который слышал о моих австрийских приключениях, захотел со мной познакомиться и прислал ко мне Моора, чтобы тот привел меня к нему в тюрьму Моабит. К моему величайшему изумлению, Моор сначала повел меня в военное ведомство на Бендлерштрассе, где ему автоматически были открыты все двери. Офицер дал мне пропуск, на котором имя, сословие и описание внешности явно были подделаны, и с этим пропуском я три раза в неделю имела доступ в камеру Радека. Я воспользовалась этим на всю катушку. Тюремная камера Радека стала для меня своеобразной классной комнатой, в которой я занималась на продвинутом курсе по изучению коммунизма… Он глубже, чем какой бы то ни было другой русский партийный вождь, был знаком со всеми деталями немецкой коммунистической политики».

Сам факт появления коммунистов — причем не только немецких, но и иностранных — в тюремном салоне Радека особого удивления не вызывает. Кому, как не им, было стремиться к посланцу красной Москвы, хотя Карлуша категорически запретил визиты тем, кто находился на нелегальном положении или в розыске. Но почему они получали пропуска, к тому же сомнительные, в военном ведомстве? Там был свой человек? И да, и нет. К Радеку приходили гораздо более неожиданные гости.

Однажды в камеру без всякого предупреждения явился Вальтер Ратенау. Один из богатейших и влиятельнейших людей Германии как при старом, так и при новом режиме, он возглавлял совет директоров электротехнической компании AEG. Организатор военной экономики, еврей, масон, консерватор, республиканец и патриот в одном лице, Ратенау объявил себя «конструктивным социалистом» и продолжателем дела Маркса, который, по его словам, «создал только теорию разрушения». Запомним его имя — оно встретится нам в следующей главе уже в совершенно ином контексте.

Максимилиан Гарден. 1911

Другим неожиданным гостем был влиятельный публицист Максимилиан Гарден (тоже еврей, как Радек и Ратенау), разоблачений которого в кайзеровские годы как огня боялись власть имущие. Гарден не был социалистом: в политике он защищал линию Бисмарка на партнерство с Россией, в литературе придерживался символистской ориентации, поэтому Радек не проявил к нему любезности. Но статью в его журнал «Ди Цукунфт» написал, не пренебрегая возможностью говорить публично. После этого появление в радековском «салоне» Талаат-паши, бывшего великого визиря (первого министра) Османской империи, и его военного министра Энвер-паши выглядит уже не столь удивительным. Бежавшие в Германию после разгрома своей империи, они вынашивали планы сопротивления ненавистной Антанте. В этом их поддерживали германские военные, с которыми у германских социалистов были весьма тесные и весьма причудливые отношения.

Респектабельный социалист Карл Моор привел к Радеку полковника барона фон Райбница, который приютил московского эмиссара, когда того в декабре 1919 года выпустили из тюрьмы. «Я изъявил согласие, — сообщал барон „куда следует“, — принять господина Радека в моем доме, если после освобождения господина Радека в интересах Германии будет предоставить ему возможность пробыть несколько дней в Берлине, чтобы он совершенно свободно смог провести переговоры по экономическим вопросам и о возвращении немецких заложников». Радек продолжал оставаться под охраной полиции, агенты которой докучали ему, но одновременно и берегли. Затем он вообще переселился на квартиру чиновника уголовной полиции Шмидта, оставаясь как бы под домашним арестом, но имея возможность принимать посетителей без ограничений. «Немецкие товарищи приходили ко мне целыми группами», — вспоминал он. Но нас сейчас интересуют не столько товарищи, даже если это лидеры компартии вроде Клары Цеткин и Пауля Леви, сколько господа. Точнее, господа офицеры.

На завтраке у Радека побывал полковник генерального штаба Макс Бауэр, близкий к некогда всесильному и все еще популярному генералу Эриху фон Людендорфу. По понятным причинам сердечной беседы у Карлуши с заядлым врагом любых красных не вышло, но факт встречи весьма любопытен. К гостю из Москвы внимательно присматривался бывший военно-морской атташе в Петербурге контр-адмирал Отто фон Хинце: в 1922 году он будет претендовать на пост германского посла в РСФСР. Феликс Дейч из AEG был правой рукой Ратенау и имел большой опыт экономического сотрудничества с дореволюционной Россией. Политика его не интересовала — только бизнес. «Советское правительство от души желает поддерживать близкие дружеские контакты с Германией, — прямо заявил ему Радек. — Поезжайте сами в Россию, ознакомьтесь с ситуацией, чтобы вы могли составить собственное представление и свою картину происходящего».

Пристальный интерес к визитеру проявил генерал Ханс фон Зект, «отец рейхсвера». Так теперь называлась германская армия, по рукам и ногам скованная цепями Версальского мира.

Ханс фон Зект

Зекту выпала трудная миссия — сохранить армию, которую он, несмотря на проигранную войну, считал столпом государства и общества. Союзники ограничили ее численность сотней тысяч человек, запретив Германии иметь военную авиацию, подводный флот и генеральный штаб. С этим пришлось временно смириться, но Зект всегда мыслил стратегически. Поэтому решил прежде всего сохранить личный состав. Каким образом? Об этом рассказывает русский писатель и публицист Евгений Лундберг, с 1920 года живший в Берлине, но работавший на Советскую Россию. Его интереснейшие «Записки