Метка сталкера - К. Н. Уайлдер
— Знаешь, большинство людей никогда не видят свой собственный мозг. Ты должен поблагодарить меня за эту образовательную возможность. — Я располагаю другой зонд у височной доли. — Следующая часть может затронуть твои речевые центры. Сложно сказать точно — мозги так индивидуальны, не правда ли? Именно это делает твои исследования такими этически проблематичными.
Я применяю лёгкое давление, наблюдая, как лёгкие судороги пробегают по его лицевым мышцам.
— Упс, это была моторная кора. Моя ошибка. — Я убираю зонд. — Знаешь, для того, кто провёл карьеру, копаясь в сером веществе других людей, ты, кажется, расстроен, когда это делают с тобой. Перспектива — это всё, не так ли?
Взгляд Венделла цепляется за зеркала, его отражение раскалывается на бесконечные версии самого себя. Каждая — в ловушке, скованная, окружённая лицами его жертв. Его дыхание становится более прерывистым, пока он переводит взгляд, не находя спасения от умноженных ужасов.
Зонд замирает между моими пальцами, нависая над пересечением разрезов, когда приглушённый стук нарушает тишину. Я замираю, склоняя голову к звуку.
Доносится шаркающий звук из — за большого канцелярского стола, что я придвинул к стене ранее. Что — то мягкое, но отчётливое — ткань о ковёр, сдержанный шёпот контролируемого дыхания.
Здесь кто — то есть.
Я замираю, бесшумно кладя зонд на поднос. Одна рука тянется к пистолету, оставленному там ранее, пальцы обхватывают знакомую рукоятку. Его вес успокаивает, запасной вариант, на который я надеялся не понадобиться, но всё же подготовил.
Все чувства обостряются. Воздух становится холоднее на коже, пока адреналин заливает мою систему. Приглушённые хныканья доктора Венделла стихают в фоновый шум, пока я полностью фокусируюсь на столе.
Вот он снова. Малейший звук смещения, почти незаметный. Кто — то очень старается оставаться тихим и не совсем преуспевает.
Я поднимаю пистолет и снимаю с предохранителя. Мягкий щелчок звучит громко в напряжённой тишине комнаты.
— Знаешь, чего никогда не говорят о нейрохирургии своими руками? — говорю я, продвигаясь по периметру комнаты. — Абсолютный бардак, который она создаёт. Моя ванная сегодня будет выглядеть как место преступления. Вообще — то, технически так и будет, так что, полагаю, это уместно. Вещи, которые не покрывают в ютуб — туториалах, я прав?
Ещё три шага, чтобы очистить угол обзора до стола. Держа пистолет наготове, я сканирую пол в поисках теней, что могут выдать позицию нарушителя.
— Позволь мне сначала поставить музыку. Ничто так не усиливает краниальное исследование, как немного Моцарта. Или ты предпочитаешь что — то более современное? Ты производишь на меня впечатление фаната Тейлор Свифт. Без осуждения. У меня есть целый плейлист «Песни для уничтожения моральных уродов». В основном инди — поп, на удивление бодрый для темы.
Я теперь у края стола, пистолет поднят, готовый развернуться. Один глубокий вдох.
Я поворачиваюсь, проводя оружием по контролируемой дуге к источнику звука.
Глава 18. Окли
Я приседаю за столом, колени сводит от долгого нахождения в одной позе. Желудок сжимается от каждого влажного, тошнотворного звука, доносящегося из другого конца комнаты. То, что я увидела, последовав за Зандером, не имело ничего общего с моими ожиданиями.
Я убеждала себя, что справлюсь. Я повидала места преступлений. Фотографировала тела. Опрашивала выживших, переживших немыслимое насилие. Но быть свидетелем самого акта — не то же самое, что видеть его последствия, как солнечный свет отличается от тени. Фантазия сталкивается с реальностью.
Приглушённые крики доктора Венделла отдаются в костях, первобытные и полные отчаяния. Я прижимаю кулак ко рту, сдерживая подступающую тошноту.
Но под тошнотой во мне пульсирует нечто иное. Тёмное любопытство, которое я никогда никому не признавала.
Сверление прекращается. Воцаряется тишина — тягучая и ужасная.
Затем раздаётся голос Зандера, будто он комментирует погоду.
Я шевелюсь, пытаясь ослабить давление на сведённую судорогой икру. Локоть задевает ящик стола. Самый тихий звук, который я сама едва слышу.
Но достаточно различимый.
Я замираю, затаив дыхание.
— Знаешь, чего никогда не говорят о нейрохирургии своими руками? — Его голос непринуждённый, почти дружеский. — Абсолютный бардак, который она создаёт.
Он приближается. Мне следует бежать. Кричать. Что — то делать. Но тело отказывается подчиняться. А часть меня — та, что я скрывала годами, — хочет увидеть, что будет дальше.
Щелчок снятия с предохранителя рушит все надежды остаться незамеченной.
Когда он заходит за угол стола с наведённым оружием, я всё ещё застыла на месте, прижимая к груди фотоаппарат, словно щит.
Его глаза расширяются за маской. На нём полный пластиковый комбинезон поверх одежды, на руках — хирургические перчатки.
— Окли? — Пистолет опускается. — Какого чёрта ты здесь делаешь?
Мой желудок восстаёт против извращённого любопытства моего разума. Я показываю один палец в отчаянном жесте «секундочку», бросаюсь к мусорной корзине у стола и опустошаю в неё всё содержимое своего желудка. Конвульсии сотрясают всё моё тело, слёзы текут по лицу.
Клиническая часть моего мозга отмечает, что у меня шок. Остальной части меня слишком плохо, чтобы заботиться об этом.
Когда спазмы наконец отступают, я вытираю рот тыльной стороной ладони, сжимая мусорную корзину мёртвой хваткой, словно это последняя шлюпка на «Титанике». Унижение жжёт сильнее, чем кислота в горле. Ничто так не говорит «воспринимай меня всерьёз как твоего сообщника в убийстве», как украшение чьей — то мусорной корзины своим полуд переваренным обедом.
— Я знала, — выдавливаю я, голос сорванный. — Я знала, что ты убийца. — Новая волна тошноты грозит вырваться, но я проглатываю её силой воли. — Я хотела показать тебе, что я справлюсь. Что я могу помочь с Блэквеллом.
Я жестом указываю на операционный стол, сосредотачиваясь буквально на чём угодно другом.
— Что ж, это прослушивание прошло просто замечательно. От крутого потенциального напарника до блюющего беспорядка за шестьдесят секунд. Но я могу улучшиться. Обещаю.
Рвение в моём голосе удивляет даже меня. Что именно я обещаю?
Зандер смотрит на меня, маска всё ещё на месте, глаза нечитаемы. Пистолет теперь висит у его бедра. Его свободная рука сжимается и разжимается, сдержанный человек, борющийся с вышедшими из — под контроля обстоятельствами.
— Ты следила за мной. — Не вопрос. Его голос звучит иначе. Собранный, контролируемый, такой, каким я раньше его не слышала. — Ты видела всё.
В словах звучат нотки недоверия. Мастер слежки, за которым следили, не заметив. Его идеальная система скомпрометирована.
Я киваю, не доверяя себе снова заговорить. Мой желудок сжимается, но извергать уже нечего.
— И ты
