Развод. От любви до предательства - Лия Жасмин

— Браво! — голос Аланы звучал без оттенка злости, хотя внутри все кричало от боли. — Просто браво, Игнат. Великолепный спектакль. Особенно финальная сцена. Такой накал страстей. Прямо как в дешевом порно.

— Алана… — он лениво поднял на нее взгляд, его грудь все еще тяжело вздымалась. Потом он снял презерватив, с отвратительной небрежностью завязал его и бросил на паркет, на котором лежал дорогой персидский ковер. — Ты… черт возьми… не вовремя.

— О, прости, — ее голос зазвучал ядовито-сладко, — что, помешала моему любимому седовласому волку кончать в мою юную, глупенькую племянницу? В нашей постели. На наших подушках. За несколько дней до того, как мы должны были праздновать двадцать пять лет совместной жизни. Я что-то упустила?

Глава 3

Боль в груди была такой острой, что Алана схватилась за косяк двери, чтобы не упасть. Перед глазами плыли отвратительные картины: его потное тело, ее алые ягодицы, этот животный звук. Мир сузился до щели в полу, куда она уставилась, пытаясь вдохнуть, но воздух не шел.

И вдруг, сквозь тошнотворный ужас, прорвалось воспоминание о прошлом… Яркое, жаркое, пахнущее бензином, пылью и дешевым парфюмом.

* * *

Москва. Лето 2000 года.

Торговый ряд «Черкизона» гудел, как гигантский улей. Алана, загорелая дочерна, в простеньких шортах и майке, пересчитывала сдачу у ларька с джинсами. Ей было девятнадцать, и она была похожа на стойкого оловянного солдатика — упрямая, быстрая, с вечно горящими амбициями. Училась на вечернем, а днем — работала продавщицей, чтобы помочь маме и самой как-то выживать в столице.

— Эй, красавица! — раздался над ее ухом настырный, чуть хрипловатый голос. — Говорят, у тебя самые крутые джинсы на ряду. Правда?

Она обернулась, готовая послать очередного хама, и замерла. Перед ней стоял он. Высокий, плечистый, в мятой футболке и потертых джинсах. Не красавец, нет. Слишком грубые черты, слишком дерзкий взгляд светлых глаз, в котором плескалась наглая самоуверенность. Но в этом взгляде была такая сила, что у нее на мгновение перехватило дыхание.

— Правда, — парировала она, стараясь, чтобы голос не дрогнул. — Но тебе не подойдут. Дорого.

Он рассмеялся, и этот смех был похож на громкий, раскатистый лай.

— О, боевая! Мне как раз дорогое нравится, — он облокотился о прилавок, изучая ее, а не товар. — Я Игнат. Торгую тут же, тачками. Вон, видишь, тот красный «Жигули»? Мой.

— Поздравляю, — фыркнула Алана, делая вид, что проверяет ценники. — У меня работы по горло.

— Вижу, вижу, — он не унимался. — А как зовут того, кому повезло продавать тут самые крутые и дорогие джинсы?

Она нехотя подняла на него глаза.

— Алана.

— Алана, — произнес он ее имя так, будто пробовал на вкус что-то сладкое. — Красивое имя. Как и сама хозяйка.

Следующие две недели он появлялся каждый день. То покупал бутылку воды, то просто проходил мимо с подмигиванием. Приносил пакет абрикосов с ближайшего лотка.

— Купил про запас, не съем один.

Или дарил новенькую кассету с только что вышедшими песнями «Руки вверх».

— А то тут у вас кроме «Ласкового мая» ничего не крутят».

Он был настырен, как сорняк, но в его настырности не было похабности, а была какая-то дикая, животная жизнерадостность.

И она, несмотря на всю свою осторожность, начала ждать этих визитов.

Первое свидание было таким же брутальным, как и он.

— Пошли, — заявил он, подойдя к ларьку в обед.

— Куда? У меня смена до шести.

— Я договорился с твоей теткой-хозяйкой. У тебя выходной. И мы поедем кататься.

Он привез ее на МКАД на той самой красной «шестерке», с открытыми окнами, откуда несло ветром и запахом свободы. Они ели чебуреки из ларька на обочине, запивая теплым «Тархуном», и он рассказывал ей, как в пятнадцать лет снял с учета и перепродал первый «Москвич», а она — как в десять лет научилась торговаться на рынке так, что сбивала цену вполовину. Они были из одного теста — упрямые, голодные до жизни, не ждущие подарков от судьбы.

Он довез ее до дома, до обшарпанной пятиэтажки на окраине. Уже стемнел, и в салоне пахло бензином, чебуреками и его одеколоном.

— Ну что, продавщица, — он выключил зажигание, и в тишине стало слышно их дыхание. — Понравилось свидание?

— Сойдет, — сказала она, стараясь быть невозмутимой, хотя сердце колотилось где-то в горле.

Он повернулся к ней, и в полумраке его лицо казалось серьезным, без привычной ухмылки.

— А мне очень понравилсь.

Он не стал спрашивать разрешения.

Он просто посмотрел ей в глаза, как бы проверяя, и медленно, почти нерешительно, приблизился. Его пальцы коснулись ее щеки, шершавые от работы с металлом. От неготпахло мужеством и риском.

Первый поцелуй был был почти голодным, чуть грубоватым, полным неподдельного желания и той самой силы, что исходила от него. Она ответила ему с той же страстью, вцепившись пальцами в его мятущую футболку. Это было признанием. Двух одинокых бойцов, нашедших друг друга на пыльном рынке жизни.

Он оторвался, тяжело дыша, упрелся лбом в ее лоб.

— Вот и договорились, — прошептал он хрипло. — Теперь ты моя девушка. Предупреждаю, я — как тот «Москвич». С характером. И если что, я тебя никогда не брошу.

* * *

Настоящее.

Глухой стон вырвался из груди Аланы. Она оттолкнулась от стены, сжимая виски. Эта память, такая яркая и чистая, обжигала сейчас больнее, чем картина измены.

«Никогда не брошу».

Глава 4

— О, прости, — ее голос зазвучал ядовито-сладко, — что, помешала моему любимому седовласому волку кончать в мою юную, глупенькую племянницу? В нашей постели. На наших подушках. За несколько дней до того, как мы должны были праздновать двадцать пять лет совместной жизни. Я что-то упустила?

— Алана, не усложняй, — он отмахнулся, словно от назойливой мухи, его взгляд стал твердым. Это был уже не любовник, а партнер на переговорах. — Все гораздо проще. Не придумывай лишнего.

— «Не усложняй»? — она рассмеялась, и этот смех прозвучал ужасно, как скрежет стекла. — Игнат, мы с тобой двадцать пять лет строили все. С нуля. С рынка, с одной захудалой Жигули на перекупе. Мы строили не тольно бизнес, но и нашу жизнь. И знаешь, что ты только что сделал? Ты взял и самолично, собственными руками, разобрал по кирпичику наши стены.

— Прекрати! — его голос опустился на опасно низкую, уверенную частоту. Он поднялся во весь рост, запахнул халат с таким видом, будто облачался в дорогой