Ты сможешь это выдержать? - С. К. Арлетт
Когда я уже глубже проваливаюсь в злость, появляется Ноа. Говорит что-то про обед. Есть мне не особо хочется, но выбора немного. Он снимает наручники, я растираю саднящие запястья и бросаю ему откровенно недовольный взгляд.
— Мог бы хотя бы ослабить.
Он не отвечает — идёт на кухню, собирает нам что-то перекусить. Я нехотя плетусь следом, и желудок предательски урчит, несмотря на злость.
Ноа делает пару простых, но съедобных сэндвичей. Ставит один передо мной и уносит свой к маленькому столику в углу, где у него уже разложен ноутбук. Я сажусь напротив, жую медленно.
Он утыкается в экран, печатает одной рукой, другой закусывает. Будто специально отвлекается.
— Скажи, Ноа, — начинаю я, откусывая, но помидоры норовят вывалиться. Я успеваю поймать их языком прежде, чем устрою себе позор. — Ты знал, что процент мужчин среди серийных убийц заметно выше, чем женщин?
Он поднимает глаза, выгибает бровь, но молчит. Обнадёживающе.
— Ага, — продолжаю, — где-то читала: около восьмидесяти пяти процентов серийников — мужчины. Дико, да? Интересно почему. То есть почему мужчины? Что мешает женщинам «догнать по… славе»?
— Да брось, Изель. Все знают: у женщин такого просто нет. Не в природе.
Я закатываю глаза, прожёвывая.
— Правда? Думаешь, женщины не способны на хладнокровные убийства?
— Дело не в этом, — откидывается он на спинку стула. — Просто… женщины обычно более заботливые. Биология. Они иначе «проводка устроена», когда речь о насилии.
— Чушь, — фыркаю я. — Женщины могут быть столь же беспощадными, если не больше — при нужной мотивации.
Ноа криво усмехается, качает головой:
— Ладно, куплюсь. Какая такая «нужная мотивация»?
— Месть, выживание, власть — те же причины, что и у мужчин. Просто их доводят до края по-разному. И те, и другие срываются, только по-разному.
— Всё равно думаю, мужчины к этому более склонны. Назови это социальным программированием или как хочешь, но они… расположены к насилию сильнее.
— А может, — парирую, — потому что мужчины отказываются ходить к терапевту.
Ноа тяжело вздыхает и потирает виски:
— Слушай, Изель, я понимаю. Ты пытаешься быть паинькой, может, даже очаровать меня, чтобы тебя окончательно избавили от браслетов. Но обсуждать психологию серийников я не в настроении.
Он отрезает тему и возвращается к набору текста, одновременно доедая. Я тоже замолкаю.
— Знаешь, — говорю, глядя на него, — невежливо работать за едой.
Он едва смотрит в мою сторону:
— Дел по горло.
Мне плевать на его тон. Я тихо доедаю. После обеда мы оказываемся на диване рядом. Атмосфера, мягко говоря, не домашняя.
Перед Ноа — разложенные фотографии на кофейном столике. На снимках — нож. Он изучает его с такой сосредоточенностью, что очевидно: вещь важная.
Телефон на столе вздрагивает и громко стрекочет о дерево. Он косится на экран, берёт трубку и, не подумав, включает громкую связь.
— Есть что по Грешнику из стали? — голос Ричарда раздаётся из динамика.
При одном этом имени по коже у меня пробегает холодок.
Ноа метает на меня быстрый взгляд, слишком поздно соображая, что не стоило обсуждать это при мне. Он торопливо отключает громкую, пальцы сжимаются на телефоне.
— Секунду, Рик, — говорит он, встаёт и уходит в дальний угол комнаты, отодвигаясь насколько позволяет метраж.
Но комната маленькая, и, как он ни шепчи, я слышу.
— На наводку по Грешнику из стали? Пусто. Никакого настоящего имени, никакого адреса, вообще ничего. Обошёл все ножевые лавки в округе, даже самые сомнительные — будто его не существует.
Мне хочется усмехнуться, но я глотаю смешок. Конечно, Грешник из стали заметает следы. У него хватает ресурсов и ума.
— Ага, знаю. Самому странно, — бормочет Ноа, выслушивая Ричарда. — Но говорю же: ничего. Если он реален, то просто мастер невидимости.
Пауза, кипящее раздражение слышно даже в его молчании.
— Да, покопаю глубже. Может, что-то упустил, но…
Я не удерживаюсь и краем глаза гляжу на фотографии, хотя понимаю — идея так себе. И тут взгляд цепляется за характерный рисунок древесины и то, как идут занозы. Я почти шёпотом называю породу — это вырывается само.
Голова Ноа дёргается в мою сторону, он мгновенно сбрасывает вызов и смотрит на меня с любопытством:
— Откуда ты знаешь эту древесину?
Я напрягаюсь: сболтнула лишнего. Но назад пути нет. Интерес разжёгся, и мне нужно объяснение.
— Да так… занималась столяркой, — бросаю небрежно, выбирая слова осторожно, как ступени над пропастью. — Встречалась такая порода.
— Столярка, говоришь? — он опускается рядом, не сводя с меня глаз. — Расскажи. Что это за дерево?
Я ёрзаю.
— Змеиное2. По рисунку сколов видно, да и цвет ни с чем не спутаешь.
— И если бы тебе понадобилось его достать — где бы ты искала?
— Непростая вещь. Нужно знать людей. Или иметь крепкую связь в узком цеху.
Он прищуривается, явно не веря моей расплывчатости:
— И ты, случайно, не знаешь «нужных людей»?
Я наклоняю голову и улыбаюсь лениво:
— Может быть. Зависит от того, снимешь ли ты с меня браслеты.
— А я могу просто бросить тебя в тюрьму. Как насчёт этого?
— Вы с теми, за кем гоняетесь, недалеко ушли. Они грозятся убить, вы грозитесь посадить. Одна хрень.
Он сверлит меня взглядом:
— Имя.
Я тяну паузу, наслаждаясь перекосившимся балансом. Потом демонстративно вздыхаю и закатываю глаза:
— Чарльз Купер. Это тот, кто тебе нужен.
— Ты уверена?
Я равнодушно пожимаю плечами:
— Настолько, насколько можно быть уверенной в моей… ситуации.
Он ещё пару секунд взвешивает, верить или нет. Наконец встаёт и тянется к телефону:
— Посмотрим, врёшь ты или нет.
Я снова замыкаюсь в себе. Времени себе я, конечно, купила, но его мало. Он недоволен моими туманными ответами, это видно. Но копать дальше не спешит.
К середине дня в голове вспыхивает напоминание, как сирена. Дедлайн. Злить единственного стабильного клиента — последнее, что мне надо.
Я наклоняюсь к Ноа и вполголоса:
— Мне нужен телефон. Мне нужно работать.
Он не отвечает сразу. Погружён в дело — в снимки и в наводку, которую я невольно подкинула. Но через минуту набирает:
— Ричард, ей нужен телефон. Да, я присмотрю. Понял.
Кладёт трубку и смотрит на меня:
— Ричард сказал, телефон можно. Но ты остаёшься при мне. Никаких фокусов.
Я киваю, чувствуя, как внутри поднимается злость — кипит от крайности, где меня стягивают и ограничивают. Я к этому не привыкла. И мне это не нравится. Но выбора нет — и от этого злость только горит ярче.
Я клацаю по экрану, набрасываю письма
