Кофейная Вдова. Сердце воеводы - Алиса Миро
Лицо скрыто глубоким капюшоном. Но руки… Марина зажмурилась, открыла глаза — нет, не показалось. У пальцев было слишком много суставов. Они сгибались не там, где положено, как у насекомого. Пряха перебирала воздух этими пальцами. Движения были быстрыми, точными, механическими. Словно она ткала невидимую ткань из самого пространства. Глеб положил руку на меч.
— Кто здесь Хозяйка? — спросил он громко. Голос не дрогнул, но Марина видела, как напряглись его плечи. — Я, Воевода Глеб, пришел говорить.
Фигура хихикнула. Звук был неправильным. Он шел не из-под капюшона. Он шел отовсюду — из деревьев, из земли, из самого воздуха. Сухой, потрескивающий, как треск ломающихся веток и лопающихся костей.
— Воевода… — голос был многослойным, будто говорило сразу несколько существ. — Железо… Кровь… Скучно. Вас много было. Всех съела. Косточки на коконе — помнишь? Это твои предки. Воеводы. Важные. Скучные. Вкусные.
Она повернула голову к Марине. Слишком резко. По-птичьи. С хрустом. Марина услышала, как щелкнули позвонки, и её стошнило бы, если бы в желудке было что-то, кроме страха.
— А вот ты… — голос стал мягче, тягучее, как мед, смешанный с ядом. — Ты пахнешь горечью. И чужой землей. У тебя нить другого цвета. Ты не отсюда, Чужестранка. Ты из-за Двери пришла, да? Там, за стеной миров, есть еще вкусы? Расскажи.
Марина шагнула вперед, отодвинув Глеба плечом.
— Скучно — это когда убивают, — сказала она. Голос звучал ровнее, чем она ожидала, хотя колени под мокрой юбкой предательски тряслись. — А мы пришли с миром. И с гостинцами.
Она кивнула Глебу.
— Ставь.
Воевода извлёк из короба за спиной небольшую кованую жаровню с крышкой. Открыл. Внутри тускло, алым глазом, тлели березовые угли, сохраненные в дороге. Он поставил жаровню на кочку, прикрыв от ветра своим телом. Марина достала из сумки джезву, флягу с водой и заветный мешочек с последними зернами. Существо склонило голову набок. Угол был неестественным — почти девяносто градусов.
— Ты будешь варить зелье? — спросила Пряха, и в голосе послышался интерес. Живой, жадный интерес. — Здесь? На моей земле? На гнилой воде?
— Вода у меня своя, чистая, — отрезала Марина, доставая вторую, маленькую флягу. — А зелье это, Хозяйка, посильнее твоего морока будет. Оно мертвых будит.
Она плеснула спирта на угли.
Пых!
Огонь взметнулся вверх синим языком, жарким и злым. Пряха отшатнулась. Не назад — она как будто размылась, растворилась в воздухе на секунду, а потом проявилась снова, в трех шагах.
— Огонь… — прошипела она, и голос звучал так, будто кто-то скребет ржавым ножом по стеклу. — Живой… Больно…
— Не бойся, — Марина поставила джезву на раскаленные угли. Руки не дрожали — вот что странно. Варить кофе она умела даже под взглядом монстра. — Это ручной огонь. Кухонный. Домашний. Он не кусается, если знать, как держать.
Запах поплыл над болотом. Горький, густой, маслянистый аромат жареного зерна смешивался с запахом дыма от углей и морозной свежестью. В этом мертвом, стылом месте, где пахло только тиной и разложением, этот запах был чудом. Он был вызовом. Он был обещанием тепла, уюта и жизни там, где жизни быть не должно.
Существо подошло ближе. Его движения были рваными, дергаными, как у сломанной марионетки, которую дергают за нитки. Шаг — замереть — шаг — замереть. Но оно приближалось.
— Что это за дух? — прошелестела Пряха, втягивая воздух. Капюшон чуть откинулся, и Марина на миг увидела то, что было внутри.
Не лицо. Тьму. Но в этой тьме мерцало что-то — тысячи глаз? Или одно, огромное, разбитое на фрагменты, как глаз насекомого?
— Горький дух, — повторила Пряха. Голос стал задумчивым, почти человеческим. — Он бодрит. Как страх перед казнью. Как первый вдох утопленника. Он… интересный.
— Лучше страха, — сказала Марина, внимательно следя за пенкой. На таком жару главное — не прозевать момент. — Страх отнимает силы. А это — дает.
Пенка поднялась шапкой, грозя сбежать. Марина ловко, одним движением сняла джезву с углей. Она налила густой, черный, как нефть или сама Пряха, напиток в глиняную чашку. Лучшую, обливную, которую взяла из дома специально для этого.
— Прошу, — она протянула чашку. — Без сахара. Как ты любишь. Чистая горечь. Как зима.
Пряха взяла чашку. Длинные пальцы обхватили глину, и та треснула — не сильно, паутинка по боку. Существо не заметило или не сочло важным. Оно поднесло чашку к капюшону. Пар окутал тьму внутри.
Глеб напрягся. Рука сжала рукоять меча до белизны костяшек. Марина видела боковым зрением — он готов броситься. Если Пряха плеснет кофе ей в лицо, если нападет, Глеб успеет выхватить меч. Может, даже ударить. Не убить. Но ударить.
Пряха сделала глоток. Тишина. Замерли деревья. Замер ветер. Даже паутина перестала звенеть. Существо закрыло глаза — или то, что у неё было вместо них. По её телу, скрытому белыми лохмотьями, прошла дрожь. Медленная, судорожная дрожь, похожая на волну.
— Ооо… — выдохнула она.
Пар изо рта пах не гнилью. Пах кофе.
— Тепло… — прошептала Пряха, и голос её стал другим. Мягким. Почти женским. — Живое, злое тепло. Не кровь. Не смерть. Это… это само солнце, запертое в зерне, да? Оно жжется… — она сделала второй глоток, потом третий, жадно, алчно. — Больно. Но приятно. Давно мне не было приятно больно. Только больно больно.
Она вылизала гущу длинным серым языком, который оказался раздвоенным на конце.
Чашку не вернула. Отбросила. Та не разбилась о лед — повисла в воздухе, пойманная паутиной.
— Вкусно… — промурлыкала Пряха, и голос стал тягучим, как патока. — В этом есть… безумие юга. Жар далеких стран, где нет зимы. Где всё горит и плавится. Как это слово в твоей голове?.. — она наклонилась к Марине, и та почувствовала ледяной ветер из-под капюшона. — Драйв? Страсть? Жизнь?
Марина вздрогнула.
Существо копалось в её голове, как в помойке, перебирая мысли своими длинными пальцами.
— Зачем ты поишь меня, Чужестранка? — спросила Пряха, распрямляясь. — Ты ведь хочешь, чтобы я ушла. Ты хочешь, чтобы я сдохла. У тебя в сумке лежит железный нож. Серебро на горле. А в кармане — соль. Вы пришли убивать.
— Пришли защищаться, — жестко сказала Марина. — Твои дети лезут в мой город. Они портят воду. Они пугают людей.
