Кофейная Вдова. Сердце воеводы - Алиса Миро

— Если назову — рассыплюсь прахом серым. Язык отсохнет. Нельзя мне.

Глеб ударил кулаком по столу так, что чашка подпрыгнула и расплескала кофе.

— Да что ж это такое! Город вымрет, людей пожрут, а он в молчанку играет!

— Глеб, тихо! — Марина накрыла его кулак своей ладонью. Кожа к коже. Глеб замер, чувствуя её тепло.

Она посмотрела на домового.

— Афоня… А если не называть? Если… намекнуть?

Домовой прищурился.

— Намекнуть… Хитрая ты девка. Вся в бабку покойную.

Он почесал задней лапой за ухом.

— Клятва запрещает говорить и писать Имя. Но она не запрещает… играть.

— Играть? — не понял Глеб.

— В «угадайку», — глаза Афони хитро блеснули. — Смотрите.

Домовой начал бегать по столу.

Он схватил уголек из печи. Быстро нарисовал на столешнице кривой круг.

Потом схватил щепку, с хрустом сломал её пополам. Положил обломки в центр круга крест-накрест.

Потом подбежал к Марине, дернул красную нитку, торчащую из её рукава.

И начал обматывать эту щепку ниткой. Долго, тщательно, пока не получился кокон.

— Куколка? — спросил Глеб. — Младенец?

Афоня помотал головой.

Он взял куколку и… «повесил» её на край кружки с кофе, на ниточке.

Она закачалась.

— Висельник? — предположила Марина, чувствуя холодок. — Смерть?

Афоня сердито фыркнул. «Не то!»

Он ткнул пальцем в нитку. Потом показал на окно, где за лесом виднелись незамерзающие болота. Потом сделал быстрый жест руками, будто плетет невидимую сеть.

— Паук? — спросил Глеб.

Афоня закивал! Но тут же показал: «нет». Не животное.

Он показал на Марину. На её женскую грудь, очертил в воздухе силуэт бедер. Потом на Дуняшу, выглядывающую из-за печи.

— Женщина? — догадался Глеб. — Паучиха?

Афоня подпрыгнул, беззвучно хлопнул в ладоши.

И тут же сжался в комок, закрыв рот лапками, испуганно глядя в почерневший потолок. Гром не грянул. Клятва формально не нарушена.

Марина побледнела.

Пазл сложился.

— Женщина, которая плетет нити… И куколки… И судьбы…

Она вспомнила легенды, которые читала в библиотеке перед сном, изучая славянский фольклор.

— Глеб… Здесь, в старой вере… есть такая… Мокошь? Богиня судьбы? Или её темная ипостась?

Афоня замер. Глаза его расширились от ужаса. Он медленно, едва заметно кивнул.

И тут же показал пальцем на Гнилые Болота.

— Не сама Она… — прошелестел он, рискуя жизнью. — Она спит… Дочери её… Пряхи. Те, что черную нить прядут.

Он упал лицом на стол, закрыв голову руками, дрожа мелкой дрожью.

Повисла тишина, тяжелая, как могильная плита.

Глеб медленно выдохнул.

— Пряхи. Те, что судьбу путают. И морок наводят. Я думал, это сказки бабьи.

Он посмотрел на Марину. В его глазах был уже не гнев, а холодное понимание масштаба беды.

— Они не просто споры рассылают. Они нас… вышивают. Хотят перекроить этот край под себя. Сделать его частью Нави. Заплести нас в свой узор.

— Биоформирование, — кивнула Марина. — Изменение экосистемы под новый вид. Мы для них — просто материал. Нитки.

Глеб встал.

В этом движении больше не было усталости. Была холодная решимость человека, который принял бой с богом.

— Значит, так. Войско туда вести нельзя. В болотах утонем, да и «заморочат» они солдат, как тогда в Волчьей Пади. Против магии сталь слаба.

Он провел рукой по рукояти меча.

— Туда должен идти один человек. Тот, у кого воля железная. И тот, кто…

Он посмотрел на Марину. Долго, изучающе.

— … кто не совсем здешний. На кого их морок плохо действует. У кого душа… иная.

Марина встала рядом с ним.

— Ты намекаешь на меня?

— Я намекаю на нас, — поправил Глеб. — Я не могу тебя просить. Это самоубийство. Но без тебя я с ними не договорюсь. Ты их язык понимаешь. Ты их природу видишь насквозь. Ты их не боишься.

— Мы пойдем к Пряхам? — уточнила Марина. — В Гнилые Болота?

— Мы пойдем спросить: что им нужно. Почему они проснулись. И если они не уйдут добром…

Он не договорил, но его глаза обещали кровь.

— Я пойду, — просто сказала Марина. — Только не с пустыми руками. Я возьму дары.

— Дары? Ты хочешь откупиться?

— Они женщины, Глеб. Пусть и древние, страшные, грибные… но женщины. А к хозяйкам в дом с мечом наперевес не ходят, если хотят выйти живыми.

Она кивнула на пустую банку из-под кофе.

— Я сварю им такой кофе, что они забудут, зачем пришли нас убивать. А если не забудут… у меня еще остался спирт и соль.

Глеб смотрел на неё. В его взгляде было восхищение, смешанное с ужасом и… любовью.

— Ты сумасшедшая, Марина.

— Я просто хочу дожить до весны, Воевода. И открыть летнюю веранду.

Он шагнул к ней. Взял её руку — грубовато, крепко. Поцеловал ладонь, пахнущую полынью и кофе.

Это был не поцелуй любовника. Это была присяга соратнику.

— Собирайся. Выезжаем на рассвете. Только мы вдвоем. И Афоня, если не струсит показать дорогу.

— Я не трус! — пискнул домовой со стола, приоткрывая один глаз. — Я проводник! Но чур, мне потом сметаны горшок! Большой!

Глеб усмехнулся.

— Будет тебе сметана, нечисть. Если вернемся.

Глава 14

Кофе для Пряхи

Лошадей пришлось оставить на опушке у болот, привязав к кривым березам. Дальше наст не держал. Глеб пошел первым, пробивая путь мечом сквозь заиндевелый кустарник. Марина — след в след, кутаясь в тулуп. Афоня сидел у Воеводы на плече, вцепившись в мех, и указывал путь дрожащим пальцем: «Туда… левее… к гнилой осине… ой, мамочки…»

Чем дальше они уходили, тем больше лес переставал быть лесом.

Деревья здесь были оплетены чем-то белым. Сначала Марина подумала — иней. Но присмотрелась: паутина. Тончайшая, но прочная, как леска. Она звенела на ветру, и этот звон складывался в мелодию. Неправильную. Марина поймала себя на том, что бормочет в такт этому звону какие-то слова на языке, которого не знает.

— Заткнись, — рявкнул Глеб, не оборачиваясь. — Не подпевай. Это не песня. Это приглашение.

Марина прикусила язык до крови. Металлический вкус отрезвил.

Паутина висела повсюду. Она свисала с ветвей, натягивалась между стволами, образовывала кружевные коконы. Внутри некоторых… шевелилось что-то. Марина видела краем глаза — смутные силуэты, слишком длинные руки, лица без глаз.

— Не смотри, — бросил Глеб. — Смотреть — значит видеть. Увидишь — запомнят.

В центре поляны, на возвышении среди незамерзающих окон черной воды, стоял не дом и не шалаш. Это был огромный кокон, свитый из ветвей, костей и этой белой нити. Марина разглядела в плетении человеческие ребра, звериные черепа, что-то, похожее на детские пальчики.

— Пришли, — пискнул Афоня и камнем рухнул Глебу за пазуху, где затих, как мертвый.

Из кокона вышла она. Марина