Кофейная Вдова. Сердце воеводы - Алиса Миро

— Ты предложила ей взятку. Кофеем.

— Я купила нам время, — устало сказала Марина. — И информацию. Пряха не тронет город до ледохода. У нас есть два месяца. Может, три. А там… там видно будет.

Глеб вдруг рассмеялся. Громко, облегченно, пугая ворон в голых ветвях. Он схватил Марину в охапку и поднял в воздух, закружив.

— Ну и баба! — выдохнул он, прижимая её к себе. — Ну и ведьма! Черта лысого уговорит! Мороку кофе впарила!

Он поставил её на снег, но рук не убрал. Держал крепко, по-хозяйски, всей рукой обхватив талию.

— Рустам, значит… — лицо его посуровело. — Вернется, говорит?

— Вернется, — кивнула Марина. — И Пряха сказала — не один. С джиннами. С ифритами. С тем, что хуже Шептунов.

— Значит, будем готовиться, — Глеб сжал зубы. — Стены крепить. Дружину учить. Железо ковать. Ловушки ставить.

Он прижал её к себе ещё крепче.

— Но это потом. А сейчас — домой. Варить кофе. Для меня. Не для кикиморы. Поняла?

— Поняла, товарищ Воевода, — Марина попыталась улыбнуться, но не вышло. — Только у меня…

Она встряхнула мешочек, висевший на поясе. Он был почти пуст.

— Это последнее, Глеб, — сказала она тихо. — Последнее зерно.

Она посмотрела на него с тревогой.

— Мы теперь безоружны. Моя магия кончилась. Если Пряха вернется раньше срока, если захочет еще… мне нечем крыть.

Глеб смотрел на неё. Потом взял мешочек из её рук. Сжал его в своем кулаке вместе с её пальцами.

— Не кончилась, — сказал он твердо. — Твоя магия не в зернах, Марина. Она здесь, — он коснулся её лба своим лбом. Жестко, как удар. — И здесь, — его рука скользнула к её сердцу, поверх тулупа, и замерла там, чувствуя, как оно колотится.

Он заглянул ей в глаза.

— А зерно будет, — сказал он. — Я слово дал. Никитин — купец тертый, жадный до денег. Он сквозь ад проедет, но заказ доставит, если плата хорошая. А я ему заплатил так, что внуки его будут богаче бояр.

— Лед на реке скоро тронется, — прошептала Марина. — Весна близко. Могут не успеть.

— Успеют, — Глеб подсадил её в седло. Движение было резким, но руки — осторожными. — Я Воевода или кто? Я приказал весне ждать, пока мой обоз не придет. И она подождет, если знает, что для неё хорошо.

Он сам запрыгнул на коня, поморщившись от боли в раненом плече. Рана ещё не зажила до конца.

— Поехали домой, Марина, — сказал он, разворачивая коня. — Мы пережили эту зиму. Мы договорились с тем, с чем не договаривались наши деды. А весной… весной всё будет иначе.

Марина кивнула, кутаясь в тулуп.

— Иначе, — эхом отозвалась она.

Но слова Пряхи звучали в голове, как звон той паутины.

«Мертвый узел. Чем сильнее тянешь — тем туже».

Она посмотрела на спину Глеба. Широкую, крепкую, надежную, и подумала: «А если узел уже затянулся? И мы просто ещё не поняли, что задыхаемся?»

Кони тронулись. Позади остался лес, в котором больше не звенела паутина. Впереди лежал город, спасенный, но купленный в долг. И долг этот надо было отдавать каждое новолуние. Горькой, черной водой, которой больше не было.

Эпилог

Снег, который всю зиму был белым и нарядным саваном, почернел, просел и теперь истекал водой. Крыши плакали, желоба харкали потоками талой воды, дороги превратились в чавкающее месиво. Воздух пах мокрой псиной, прелой соломой, навозом, который всю зиму лежал под снегом и теперь оттаивал, источая миазмы.

И еще он пах надеждой. Той самой, весенней, глупой надеждой, от которой распухают почки на деревьях, а люди начинают верить, что худшее позади.

В «Лекарне» было людно с самого утра. Теперь это было не просто странное заведение пришлой девки, которую поначалу сторонились и боялись. Это был Клуб Героев. Место, где собирались те, кто пережил.

Здесь, за дубовыми столами (Микула сработал на совесть — темное дерево, массивное, на века), сидели стражники, пережившие «Осаду Белых». Они пили жгучий «Воеводин сбитень», хрустели чесночными сухарями и гордо косились на новичков, которые не знали, каково это — стоять на стене, когда из леса идут Шептуны.

— А я ей говорю: лей спирт! — басил Кузьма, размахивая кружкой так, что брызги летели на соседей. — А она мне, представляешь, холодно так: «Держись, десятник, прорвемся!» И ведь прорвались! Гришку с того света выдернула! Он уж синий весь был, как утопленник!

— Ведьма она, — авторитетно заявил молодой стражник, которого в ту ночь на посту не было. — Точно ведьма. По-другому не бывает.

— Ведьма, — согласился Кузьма. — Только наша. Городская. Если и ведьма — то добрая.

Марина стояла за стойкой, машинально протирая и без того чистую медную джезву. Она слышала эти разговоры. Слышала, как её называют. Ведьма. Колдунья. Чужестранка. Спасительница.

Ей было всё равно. Она похудела за этот месяц. Осунулась. Скулы обострились, придав лицу какую-то хищную, волчью красоту. Под глазами залегли тени — не синяки усталости, а что-то более глубокое, выжженное изнутри. Даже радость весны, даже первые лучи мартовского солнца не могли их скрыть.

Она смотрела в окно. Там, на холме, за частоколом и воротами, возвышался Терем Воеводы. Бревенчатый, массивный, с резными наличниками и высокой крышей. Из трубы вился дымок — топили. Евдокия топила.

Каждое утро Марина ходила туда. Официально — менять повязки Глебу Всеволодовичу. Рана на плече затягивалась медленно, гноилась, требовала ухода. Марина промывала её отваром зверобоя, мазала медовой мазью с прополисом, бинтовала чистыми тряпицами. Неофициально — умирала и воскресала. Каждый раз. Рана затягивалась. Глеб крепчал. Уже садился в постели. Уже ругался, требуя встать. Евдокия уговаривала его полежать еще недельку, всего одну, последнюю.

И Евдокия всегда была рядом. Держала таз с водой. Подавала бинты. Приносила свежие рубахи. Улыбалась Марине той самой, невыносимой, святой улыбкой. «Сестра моя. Спасительница. Как мы тебе благодарны». Это было хуже пытки. Лучше бы она её прокляла. Лучше бы выгнала, обозвала блудницей, плеснула щелоком в лицо. Но Евдокия любила её. Искренне, по-сестрински любила. И благодарила. И приглашала остаться на обед, на ужин, на ночь, если метель или дождь.

А Глеб… Глеб смотрел на неё тяжелым, темным взглядом, в котором благодарность мешалась с желанием. С тем самым желанием, которое нельзя утолить, пока рядом сидит жена и держит таз с розовой водой.

Он не говорил ничего. Только смотрел. И Марина каждый раз выходила из терема, чувствуя себя выжатой, как тряпка после стирки.

— Матушка! — в избу влетел Ивашка, распахнув дверь так, что весенний ветер ворвался внутри, неся запах оттаявшей земли.

Он вырос за зиму. Сильно