Кофейная Вдова. Сердце воеводы - Алиса Миро
Мимо проходил Дьяк Феофан. Он остановился, опираясь на посох. Посмотрел на суету, на бурдюки, которые Ивашка и Дуняша заносили внутрь. Потом перевел взгляд на серебро в руках Марины. Потом — на терем Воеводы, что высился на холме.
И усмехнулся. Кисло, понимающе.
— Богатеешь, Марина? — тихо спросил он, подойдя ближе. — Зерна заморские на вес золота… Серебро работы тверских мастеров… Охрана с рогатинами…
— Работаю, Феофан Игнатьевич, — сухо ответила она, не отводя взгляда. — Город защищаю. Уговор с Пряхой держу.
— Работаешь, работаешь, — кивнул Дьяк. Усмешка не сошла с лица. — Только помни, дочка: весна — время опасное. Не потому, что Белые вернутся. Они-то подождут. А потому, что лед тает.
Он постучал посохом по луже.
— Можно и поскользнуться. Особенно если ходишь по чужому счастью. По чужой судьбе.
Он наклонился ближе, и Марина почувствовала запах ладана и старости.
— Евдокия — женщина добрая. Святая почти. Но даже святые ломаются, когда боль становится слишком большой. А ты, девка, ходишь в их дом каждый день. И он на тебя смотрит. И ты на него. И все это видят.
— Я лечу его, — отрезала Марина. — Я спасла ему жизнь. Я имею право…
— Право? — Дьяк усмехнулся. — У тебя нет никаких прав, Чужестранка. Ты здесь терпимая. Пока ты полезна. Но стоит городу решить, что ты — не спасительница, а искусительница… — он провел пальцем по горлу. — Народ быстро меняет мнение. Вчера — «спасибо, матушка», а сегодня — «жечь ведьму».
Он выпрямился, опираясь на посох.
— Думай, Марина. Весна — время выбора. Лед сходит. Реки вскрываются. Дороги открываются. Можно уйти, пока не поздно.
Он ушел, постукивая посохом по весенней грязи. Марина стояла, сжимая серебряные ручки джезв так, что побелели костяшки. Она посмотрела на небо. Оно было пронзительно синим, таким синим, какое бывает только ранней весной, когда воздух чист, как слеза. Зима кончилась. Выживание кончилось.
У неё был кофе — три бурдюка, которых хватит на полгода, если экономить. Была команда — Дуняша, Ивашка, Афоня. Была «Лекарня», которая стала центром города. Была защита Воеводы, который заплатил за эти зерна больше, чем стоит иная деревня.
И была любовь. Любовь, которую нельзя назвать вслух. Любовь, которая с каждой каплей весеннего солнца становилась всё опаснее, всё больше, всё голоднее. Любовь, которая может их всех сожрать. Она сжала серебряную ручку джезвы так сильно, что металл впился в ладонь.
— Ничего, — прошептала она себе, никому, весне. — Поскользнемся — встанем. Мы теперь ученые. Мы теперь знаем, как падать.
Она повернулась и вошла в «Лекарню», плотно закрыв за собой дверь. Внутри пахло дымом, сбитнем, человеческим теплом. Снаружи, на пороге, в свежей весенней луже, отражалось солнце. Не черное. Не белое. Кроваво-красное.
КОНЕЦ
