Кофейная Вдова. Сердце воеводы - Алиса Миро
Жизнь продолжалась.
В избе было тепло и пахло хлебом, сушеными травами и уютом.
Марина сидела за столом в чистой длинной рубахе, расчесывая мокрые волосы гребнем. Коса была тяжелой и влажной.
На столе стоял глиняный чайник с травяным сбором (мята, чабрец, ромашка — мощное успокоительное).
Рядом сидели её «домочадцы». Её семья в этом чужом времени.
Дуняша подшивала подол того самого многострадального платья, тихо напевая что-то грустное.
Ивашка точил нож о брусок (важно сопя, чувствуя себя мужчиной в доме).
Афоня сидел прямо на столе, нагло макая сухарь в блюдце с медом. Сегодня ему было можно всё.
— Страшно там было, матушка? — тихо спросил Ивашка, не поднимая глаз от бруска.
— Страшно, Вань. Там жили… те, кто хотел забрать наш город. Они спали долго, а теперь проснулись.
— А вы их того?
— Того. С Дьяком. Выжгли.
Афоня фыркнул, стряхивая крошки с усов.
— Дьяк твой — лис старый, хитрый. Но дух у него крепкий, не гнилой. Я чуял. Вы когда Огонь пустили, по Изнанке такая волна прошла — всех кикимор за Можай загнала. Чисто теперь в земле. Тихо. Матка сдохла.
Домовой довольно пошевелил усами и хрустнул сухарем.
— Значит, весна придет добрая. Без гнили. Вода чистая будет.
Марина сделала глоток чая.
Тихо. Чисто.
Она посмотрела на свои руки. Чистые, розовые после бани. Никакой слизи. Никаких спор. Шрамы от ожогов заживут.
Завтра она вернет плащ Глебу. Скажет что-нибудь официальное, при людях.
Завтра она напишет отчет Дьяку о расходе спирта и соли.
А сегодня…
Сегодня она просто Марина. Женщина, которая спустилась в преисподнюю, победила чудовище и вернулась домой.
— Дуня, — сказала она вдруг, глядя на огонек лучины. — А достань-ка из погреба наливку. Вишневую. Ту, что берегли.
— Так пост же скоро, матушка… — заикнулась Дуняша.
— А мы за победу, Дуня. И за жизнь. По чуть-чуть. Грех не выпить, когда смерть мимо прошла.
Она улыбнулась устало, но светло.
— И Афоне в блюдечко налей. Он заслужил.
Утро следующего дня было обманчиво тихим, словно природа затаила дыхание перед новым ударом.
Марина сидела в «Лекарне», механически перебирая сушеные травы — зверобой, чабрец, полынь. Руки работали сами, сортируя стебли, пока голова была занята другим.
На столе лежал черновик отчета Дьяку, написанный сухим, казенным языком, но отправить его она не успела.
Дверь распахнулась без стука.
Но не с ноги, как обычно врывается стража, а тяжело, властно.
В избу вошел Глеб.
Он был один. Без охраны.
В полном боевом облачении — кольчуга поблескивала из-под распахнутого богатого кафтана, меч на поясе оттягивал ремень. Но шлема не было, и Марина увидела, как осунулось его лицо. Под глазами залегли черные тени, щетина стала гуще, а в уголках губ застыла горькая складка.
В избе сразу стало тесно.
Ивашка, сидевший на лавке и точивший нож, вскочил и вытянулся во фрунт. Дуняша охнула и мышкой юркнула за печку.
Глеб прошел к стойке, прихрамывая на левую ногу. Тяжелый взгляд серых глаз уперся в Марину.
Она не отвела взгляда. Она ждала. Обвинений? Благодарности?
— Пришел плащ забрать? — спросила она ровно, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Он там, на лавке. Вычищен. Дуняша отпарила.
— К черту плащ, — отрезал Глеб, махнув рукой.
Он оперся кулаками о столешницу, нависая над ней. От него пахло морозом и бессонницей.
— Я спать не могу, Марина. Глаза закрою — вижу эту дрянь, что вы в подвале жгли. Слышу, как она визжит.
Он понизил голос до хриплого шепота:
— Я воин. Я понимаю, когда враг идет стеной, с мечами и копьями. Но это… эта «грибница», как ты её назвала… Она не могла там вырасти сама. Не под алтарем.
— Не могла, — согласилась Марина. — Это была «закладка». Диверсия. Ей много лет, она спала, но кто-то её разбудил. Активировал.
— Кто?
Марина молчала.
Глеб вздохнул. Тяжело, как человек, который сдается, но только на своих условиях.
— Налей мне этой твоей… черной смолы. Кофея.
Марина вскинула брови.
— Ты же говорил — «зелье бесовское, сердце рвет».
— Дьяк говорит — мозги прочищает. А мне сейчас трезвая голова нужна, а не хмельная. Наливай. И садись. Разговор есть.
Она налила. Последние зерна из мешочка Рустама.
Глеб взял глиняную чашку своими огромными пальцами. Понюхал пар. Скривился, но выпил глоток, не морщась.
Его передернуло, но глаза, затуманенные болью, вдруг прояснились. Зрачки сузились.
— Горько, — констатировал он. — Как жизнь наша.
— Бодрит, — парировала Марина, садясь напротив.
— Слушай, — он поставил чашку. — Я той ночью, в церкви… погорячился. Ревность глаза застила. Прости. Не дело это — на бабу орать, которая мне жизнь спасла.
Извинение Воеводы стоило дорогого. Глеб не извинялся почти никогда.
— Проехали, Глеб Всеволодович. Мы оба на взводе были. Нервы.
— Нет, не проехали. Ты сказала — «матка». Значит, это рой. Как у пчел. А у роя есть Пасечник. Или Королева.
Он подался вперед, глядя ей в душу.
— Тверские — пешки, наемники. Тот безумец, что карту рисовал, — тоже просто сосуд. Но эта тварь, споры эти… они из Леса. И кто-то в Лесу ими управляет.
— Ты хочешь найти Источник? — догадалась Марина.
— Я хочу посмотреть в глаза тому, кто пытался отравить мой город. И если надо — договориться. Или голову отрубить. Но сначала — узнать. Кто враг?
Он посмотрел на печку, где шевельнулась занавеска.
— Эй, Хозяин! Вылезай!
Дуняша пискнула.
Афоня не показался.
— Я знаю, что ты там, — голос Глеба стал жестким, но уважительным. — Я знаю, что ты Марину бережешь. И знаю, что ты — из Древних. Ты ту сторону чуешь лучше собаки.
Тишина. Только сверчок запел за печкой.
— Вылезай, мохнатый, — позвала Марина мягко. — Свои. Не обидит.
Из-под печки показались сначала длинные усы, потом черный нос, а потом и весь домовой. Он отряхнул кафтанчик от пыли и сердито посмотрел на Воеводу глазами-бусинками.
— Чего шумишь, служивый? В доме тихо должно быть.
— Дело есть, Афоня, — Глеб достал из кошеля тяжелую серебряную монету. — Не плата, а дар. Скажи нам: чей это «морок»? Кто Белых ведет? Чья воля?
Афоня посмотрел на монету с тоской, но не взял.
Он запрыгнул на стол. Сел по-турецки, обхватив лапки пушистым хвостом. Взгляд его вдруг стал старым, бесконечно древним и печальным.
— Не могу я, Воевода.
— Почему? Не знаешь?
— Знаю, — домовой тяжко вздохнул. — Каждая мышь лесная знает. Каждая травинка помнит. Но Клятва на мне. И на всем роде нашем.
— Какая клятва?
— Старая. Еще до Христа даденая. «Не называть Имени Того, Кто Спит в Корнях, людям железным».
Афоня покачал
