Любовь на Полынной улице - Анна Дарвага

— Одзи-сан! — воскликнула она и, поднявшись, почтительно поклонилась старику.

— Да, исполнилось… — протянул он. — Да вот не весела ты. Что же случилось?

— Ох… — только и смогла вздохнуть Момоко. — Спасибо, что откликнулись на мое горе, но вот в чем дело…

И она поведала о том, как, сама того не желая, нарушила запрет и с тех пор ее преследует призрак женщины, требуя вернуть ей тело.

— Нет мне больше покоя, — жаловалась Момоко, заламывая тонкие руки. — Подскажите, как мне быть? Как избавиться от этой напасти и уберечь Акихиро-сама?

Старик покачал седой косматой головой.

— Неужели не знаешь ответа?

— Да разве ж я мучилась бы так, если бы знала?!

— Обратись к своему сердцу, красавица. Оно уже все решило.

Момоко хотела спросить, о чем он, но старик ударил посохом о землю и вмиг исчез в клубах белого дыма. Она стояла ни жива ни мертва — загадочный старик и впрямь не был человеком, оттого и слова его казались ей теперь еще более запутанными и неясными.

Выйдя на дорогу, Момоко попала в руки своих сопровождающих, перепуганных ее внезапным исчезновением. Стоило ей объявиться, как они немедля повели ее обратно в поместье, а она заметила меж тем, что, хоть и отсутствовала не больше получаса, солнце уже висело совсем низко, одним горячим боком стремясь к горизонту. Воздух похолодел, а закатный свет не грел и только заливал землю кроваво-красным…

Больше ни изящные волны крыш, ни изгибы карнизов, ни покачивающиеся на летнем ветерке бумажные фонари с кисточками, ни уединенные беседки в саду, ни успокаивающее журчание воды и стук содзу — ничто не могло ее больше порадовать. Грустно шла Момоко через двор, как увидела бегущую к ней старую служанку с заплаканным лицом.

— Беда, госпожа! — кричала она. — Беда с господином Акихиро!

Казалось, все силы разом покинули тело Момоко. Как в бреду двигалась она сквозь ставший плотным воздух, едва слыша голоса и звуки вокруг. Лишь сердце ее стучало, как молот, оглушая своим биением.

Момоко замерла перед комнатой Акихиро, опустилась на колени и дрожащими руками раздвинула сёдзи. Да так и застыла.

Акихиро лежал на футоне[80], до пояса укрытый одеялом. Он беспокойно спал, вздрагивая и вздыхая, а над ним парил призрак, гладя его красивое лицо прозрачными ладонями.

Все вспомнила тут Момоко, и слова старика у пруда стали ясны ей. Сердце и правда уже все решило, даже раньше, чем лошадь Акихиро вдруг пришла в неистовство и, сбросив седока, едва не растоптала его копытами. То, чего Момоко так боялась, едва не случилось сегодня. Мертвая женщина обещала забрать самое дорогое, ведь, как бы Момоко ни любила родителей, мысленно уже простилась с ними, как и они с ней. А вот Акихиро она отпустить не могла — только вместе со своей жизнью.

— Ты его не получишь, — прошептала Момоко и отвернулась от любимого.

В эти несколько дней она была счастливее, чем за всю свою короткую жизнь, и, если это все, что боги или демоны могли ей дать, она приняла это с благодарностью.

Пришло время раздавать долги.

Письмо для Акихиро осталось лежать возле свадебного наряда, доставленного накануне. Момоко не взяла ни шелков, ни украшений, ни даже самой простой шпильки, прежде чем тихо покинуть поместье под покровом наступающей ночи. Ветер тревожил листву на деревьях и холодил вспотевшую кожу под стареньким кимоно, доставшимся от матери. Момоко не боялась темноты, ее не пугала гроза, чьи вспышки мерцали вдалеке пока еще беззвучно. Душный предгрозовой воздух наполнял легкие тяжестью, будто пытался остановить беглянку, не дать совершить непоправимого. И все же высокий забор остался за спиной, а Момоко дальше и дальше уходила от темных домов родного селения, все глубже в мрачный неприветливый лес. Ветер гудел в макушках сосен, трещал ветками во мраке, пугал разными голосами, то ли птичьими, то ли звериными, то ли и вовсе человеческими. Момоко уже не в первый раз шла этой тайной тропой, но именно сейчас ее повсюду преследовали желтые огоньки глаз — лесные ёкаи следили за незваной гостьей, а древесные духи подмигивали из густых крон, сбивая с пути. Момоко уже вся исцарапалась, продираясь сквозь сухой бурелом, ранила колени, падая раз за разом, но упрямо шла, пока под грохотанье грома во вспышке молнии не увидела силуэт торий над каменной лестницей.

Поспешила вперед Момоко, пробежала под гнилой симэнавой и будто очутилась в ином мире: старое дзиндзя светилось множеством огней и, казалось, еще пахло свежеструганным деревом.

— Явилась!

— Обманщица!

— Лгунья!

На все лады понеслись крики, исполненные злорадства. Момоко шла ко входу в святилище, а на ее пути по обе стороны от тропы теснились всевозможные диковинные и страшные существа: одноглазый зонтик каса-обакэ, одетый в кимоно толстый тануки, зеленый каппа с блюдцем на макушке, огненно-рыжая кицунэ с человеческими глазами, жуткая горная старуха Ямауба, горящая голова о-куби… Кого здесь только не было! За ёкаями мелькали тени призраков, слетевшихся сюда на шум. Будто на суд шла Момоко, и с каждым шагом тело ее тяжелело, ноги не слушались. Кое-как взобралась она по ступеням и оказалась внутри.

— Заберите свой дар! — закричала она и упала на колени, не ощущая даже боли от удара о дощатый пол. — Молю! Умоляю! Мне ничего больше не нужно!..

Она заплакала, продолжая, как безумная, шептать одни и те же слова. Бронзовое зеркало перед ней со скрипом сдвинулось с места, точно его толкнули, и из желтоватой мутной поверхности выплыл призрак женщины с черепом вместо лица. Но едва Момоко бросила на него взгляд, как белая гладкая кость начала стремительно обрастать плотью.

— Ты пришла вернуть мне мое тело? — спросил призрак.

Она казалась почти живой, почти настоящей, как если бы Момоко разговаривала с сестрой, и все же от парящей над полом фигуры исходил холод подземного царства. Она была мертва.

Как и Момоко.

— Д… да, — выдавила она.

Те, кто жил в этом старом святилище, так и не откликнулись, но это уже было неважно. Момоко протянула руку, отражая жест призрачного двойника, однако в последний момент остановилась.

— Скажи мне только одно. Почему ты? Почему у меня именно твое тело?

— Разве это важно? — печально вздохнул призрак. — Мы появились на свет на расстоянии во много-много ри[81] друг от друга, но у нас одно имя. Родители нарекли меня «персиковое дитя».

Момоко пожалела эту незнакомую ей девушку. Кто знает, какой жизнью она жила и как умерла? И не стала ли Момоко невольной причиной ее гибели?

— Если я выполню твое желание, — сказала она, — ты не тронешь Акихиро?

— Я получу свое тело и наконец обрету покой.

Стыд и сожаление охватили Момоко после этих слов.

— Выходит, стремясь получить любовь дорогого мне человека, я стольких обрекла на страдания, — ужаснулась она. — Даже эта любовь, о которой я так мечтала, досталась не мне, а Кагуе-химэ, которой никогда даже не существовало на свете! Как же глупа я была! Забери это тело скорее, не хочу больше никого обманывать.

— Постой!

От властного окрика, казалось, даже пламя свечей на мгновение прекратило свой танец. Тень упала на Момоко, и она увидела в дверях своего Акихиро. Лицо его было полно решимости, когда он шагнул к ней.

— Если ты оставишь эту жизнь, в которой мы были вместе, то мне незачем за нее цепляться, — твердо произнес он. — Уйдем вдвоем.

Сердце у Момоко сжалось от тоски.

— Я не заслуживаю вашей любви, Акихиро-сама, — покачала она головой. — Вы всё наверняка слышали. Я не Кагуя-химэ, ее никогда не существовало. Я лишь младшая дочь зонтичных дел мастера, пошедшая на обман от отчаяния и глупости.

— Я знаю, кто ты, — перебил Акихиро, опускаясь перед ней на колени