Ведьмы пленных не берут - Наталья Викторовна Маслова
В этот момент эхо-песня вернулось.
Оно не звучало в ушах. Оно ударило. Волной сжатого воздуха, наполненного тем же вопросом, но теперь в нём была не тоска, а ярость. «ГДЕ ОНА?» — пронеслось по камням, заставив содрогнуться стены лаборатории. С полок посыпалась пыль, задребезжало стекло.
— Оно почуяло связь! — крикнул Ратиэль, хватая меня за руку. — Кинжал! Символ! Оно чувствует её присутствие!
В темноте в дальнем углу лаборатории что-то зашевелилось. Не тень. Не страж. Что-то, что состояло из сгустков того самого, сладковатого запаха распавшейся магии и древней ненависти. Оно медленно поднималось, принимая бесформенные, пугающие очертания.
Наше расследование только что перешло на новый уровень. Мы нашли не ответы, а детонатор. И теперь нам нужно было либо обезвредить его, либо бежать.
Только бежать было некуда. «Уютный тупичок» стал нашей ловушкой и нашим единственным шансом на спасение.
Сгусток ненависти и старой магии поднимался из угла, не спеша, словно пробуждаясь от долгого сна. Он не имел глаз, но мы чувствовали его внимание. Тяжёлое, липкое, полное немого вопроса, который уже звучал в камнях. «Где она?».
— Не двигайся резко, — прошептал Ратиэль, его пальцы всё ещё сжимали моё запястье. — Оно реагирует на движение и на магию.
Я замерла, но световой шар над моей ладонью продолжал излучать ровный свет. Существо, или то, что им являлось, повернулось в нашу сторону. Его форма колебалась, то напоминая гигантскую слизнеобразную массу, то распадаясь на клубы чёрного, блестящего на свету пара. От него исходил холод, пронизывающий кости глубже, чем утренний туман.
— Эхо материализуется, — пробормотал Ратиэль. — Песня ищет выход и находит его в остатках её чар… вещах.
Он медленно, с преувеличенной осторожностью, отпустил мою руку и поднял свои ладони вверх, демонстрируя, что они пусты.
— Мы не враги, — сказал он, и его голос зазвучал иначе. Не бардовским напевом, а низким, ровным, успокаивающим тоном, каким говорят с диким зверем. — Мы здесь, чтобы понять. Чтобы закончить то, что осталось незаконченным.
Сгусток замер. Ярость, исходящая от него, казалось, на секунду дрогнула, сменившись тем же недоумением, что было в самой песне.
— Она ушла, — продолжал Ратиэль, делая крошечный шаг вперёд, становясь между мной и существом. — Давно, но дело осталось. Её выбор. Возможно… ошибка или жертва. Мы не знаем. Помоги нам понять.
Из сгустка донёсся звук — не скрежет, а нечто похожее на шелест старых страниц, переворачиваемых невидимой рукой. Потом в потолок умчался обрывок мелодии. Те самые два аккорда, но искажённые, перекрученные болью. Они прозвучали в самой лаборатории, заставив задрожать стеклянные колбы на полках.
— Он пытается… общаться, — сказала я, не сводя глаз с колеблющейся массы. — Через песню. Только она сломана.
— Тогда нужно её починить, — Ратиэль медленно опустил одну руку к лютне, всё ещё висящей у него за спиной. — Я попробую ответить. Войти в резонанс, но… Если я сорвусь… если оно воспримет это как угрозу…
— Не волнуйся, прикрою, — уже держала наготове свиток с «тенью в плену».
Не самое изящное решение, но на случай, если это нечто кинется на нас, десятиминутная слепота даст фору.
Ратиэль кивнул, снял лютню и, не отводя взгляда от существа, коснулся струн. Он не запел. Он извлёк один-единственный, чистый, протяжный звук. Ноту, которая вибрировала в плотном воздухе лаборатории, стараясь найти общую частоту с тем, что звучало из сгустка.
Существо содрогнулось. Его очертания стали чуть чётче. Теперь в них угадывалось нечто длинное, змеевидное, с множеством бледных, полупрозрачных щупалец-отростков, колышущихся в такт вибрациям. Оно издало новый звук. Словно скрип пера по пергаменту.
Ратиэль ответил, изменив тон, добавив лёгкий, минорный переход. Его лицо было искажено усилием, на лбу выступил пот. Он не сочинял новое. Просто слушал и пытался дополнить, как музыкант, подбирающий аккомпанемент к чужой, давно забытой всеми мелодии.
Внезапно я заметила изменения. Не в существе. В воздухе вокруг пьедестала с кинжалом.
От рукояти из слоновой кости, от той самой резной омелы со змеёй, потянулись тончайшие, серебристые нити света. Они заколебались, словно паутина на ветру, и потянулись к Ратиэлю, к его лютне, к звукам.
— Ратиэль, смотри! — прошептала я.
Он видел. Его глаза расширились, но пальцы не дрогнули. Он продолжал играть, теперь уже внятное, грустное, эльфийское арпеджио. Базовую основу для многих старых баллад.
Серебряные нити коснулись грифа его лютни, и в тот же миг я увидела яркий образ. Не мой. Чужой, болезненный, как вспышка внезапной боли.
Женщина. Эльфийка. Необычайной, холодной красоты, с волосами цвета воронова крыла и глазами, как зимнее небо. Она стоит в этой самой лаборатории, но она полна жизни. Что-то торопливо пишет в той самой книге. Её губы сжаты в тонкую, решительную линию. На ней не платье, а практичные кожаные одежды мага-полевика. Она оборачивается. Смотрит на дверь. В её взгляде не любовь. Читается страх, решимость и бесконечная скорбь.
Образ сменился другим.
Тот же кабинет наверху. Она стоит внутри начерченного круга. Круг уже активирован, он светится изнутри багровым. В руках у неё тот самый кинжал. Она смотрит на дверь, за которой слышен чей-то голос. Мужской, полный ужаса и мольбы. Она качает головой. Слёз нет. Есть только та же стальная решимость. Она подносит кинжал к своему запястью…
Обрыв. Резкая, режущая боль в висках. Серебряные нити погасли. Ратиэль вскрикнул и отшатнулся, будто его ударили током. Лютня вырвалась из его рук и с глухим стуком упала на каменный пол.
Существо в углу взревело. Теперь это был уже не шелест, а настоящий рёв, полный такого отчаяния и ярости, что стены задрожали по-настоящему. Оно рванулось прямо к пьедесталу.
— Нет! — закричал Ратиэль, но было поздно.
Сгусток тьмы и старой магии накрыл чёрный камень и поглотил кинжал. На мгновение воцарилась абсолютная тишина. Потом из центра сгустка брызнул ослепительно-белый свет. Через вздох прозвучал голос. На этот раз ясный, чёткий, женский. Он прозвучал на древнем эльфийском, но смысл был понятен и без перевода.
— Прости… Прости, Аэларин… Я должна была… Остановить его… Остановить их всех…
Свет погас. Сгусток рассыпался в прах, который осел тонким слоем пепла на пол. Кинжал лежал на пьедестале, целый и невредимый. Только теперь его лезвие было… чистым. С него исчезла та самая серебряная насечка. Он стал просто обычным куском тёмного металла.
В лаборатории стало тихо. Давления «эха»
