Любовь на Полынной улице - Анна Дарвага
Но даже после всех слез, криков и ссор с Патриной браслет Каттлея так и не сняла. Она безоговорочно доверяла только троим во всем свете: Патрине, самой себе и своей судьбе. В ту ночь, когда Каттлея приняла решение носить браслет впредь, она словно бы заключила соглашение между всеми тремя. Становясь старше, научилась понимать пользу своего оберега.
Лишь однажды Каттлея усомнилась в своем решении.
В Льва Покровского она влюбилась мгновенно. Так молния пронзает кромешную тьму, ослепляя своей внезапностью и поразительной, незнакомой прежде яркостью света. После того как корабль Покровского уплыл, Каттлея приходила в порт каждый день и ждала. Она очень верила в судьбу, и та первая, случайная встреча казалась ей не чем иным, как знаком, словно образ Покровского всегда жил где-то под сердцем и вдруг обрел плоть. Он касался браслета, но Каттлея преисполнилась такими уверенностью и желанием, что забвение казалось ей невозможным. Она не знала языка, на котором говорил Покровский, но обладала прекрасной памятью, и, когда позже выяснила значение названия лайнера, вера ее лишь укрепилась. Корабль носил ее имя.
Патрина, с улыбкой слушая, как ее воспитанница взахлеб болтает о кораблях, морских путешествиях и капитанской форме, бормотала про себя: «Пока она болтает о нем без умолку, это не страшно. Страшно, если замолчит». И вскоре Каттлея замолчала.
Когда она случайно столкнулась с Покровским во второй раз, Каттлея не помнила себя от счастья. За этой пеленой, застилавшей глаза, она не была способна увидеть, что тот ее не узнал. Каттлея была очарована его красотой, голосом, статью, образованностью, всем, что в нем было, и, казалось, это его из них двоих можно было уличить в колдовстве: такие восхищение и обожание внушал он окружающим. Каттлея была юна и наивна, но вовсе не глупа. Она отлично понимала, что они принадлежат разным мирам и та девочка, какой являлась она, не соответствует величественности и начитанности Покровского. Тогда она начала учиться и работать над собой.
Ей это давалось непросто, но уже к их следующей встрече она научилась ходить, говорить, смеяться и держать себя как образованная взрослая девушка из хорошей семьи, почти ничем не отличаясь от женщин из богатого квартала, проезжавших мимо на дорогих машинах с откидным верхом. Хотя она все еще не понимала его языка, вера и любовь подстегивали ее. Каттлея не знала усталости и покоя.
Лишь один раз Каттлея усомнилась в том, помнит ли ее Покровский. Той ночью, на площади, ей показалось, что он не узнал ее. Тогда Каттлея испытала сильную боль и задумалась, правильно ли поступает. Но каждый раз судьба продолжала возвращать его к ней, и каждый раз он казался таким внимательным, открытым и почти влюбленным, что Каттлея уже не могла отпустить тот образ, что отчасти выдумала сама. Она продолжила учиться и работать над собой, ежечасно, ежесекундно, и, когда Покровский увидел ее снова, он не смог не полюбить ту, кем она стала. Перед ним было само совершенство. Если бы он только знал, что создано оно для него одного.
Когда, появившись снова, Покровский почти в точности повторил фразу, что уже сказал в их прошлую встречу, Каттлея убедилась: он помнит. Она была уверена, что не ошиблась и Покровский — тот самый. Теперь все будет правильно, и оберег ей больше не нужен. Он сделал свое дело.
Но Покровский не помнил Каттлею. Не помнил ни в одну из прошлых встреч, и теперь, когда она это точно знала, погрузилась в себя, размышляя обо всем, что было, и, главное, о том, чего так и не случилось. В первые секунды боль мешала ей вздохнуть. Но и она прошла, оставшись только горьким напоминанием где-то в горле. Каттлея училась не зря. Она действительно стала совсем другой. Прежде ей казалось, что лучше позволить тому, что любишь, уничтожить себя, если это твой собственный выбор. Каттлея не заметила, как это произошло, но теперь, умея держать голову высоко, она знала, что только так обретаются бессмертие и свобода.
Глядя на то, как полупьяный от любви Покровский осыпает ее поцелуями, Каттлея поняла, что навсегда останется для него незнакомкой. Коснувшись его волос, она вспомнила старую-старую историю, что сама рассказала ему накануне, и вдруг горько усмехнулась. Она поняла, что пыталась донести ей судьба.
— Где мы окажемся завтра? — тихо спросила Каттлея, приподнимая его лицо, чтобы заглянуть в глаза.
— На Корсике, — с придыханием ответил Покровский покрасневшими губами. — Там фантастические пляжи!
— А потом? — Она гладила его лицо и не слышала слов.
— Потом нас ждет своенравная Испания! Ты была в Испании? Это просто чудо, хотя сами испанцы мне не слишком нравятся.
— О чем ты подумал, когда первый раз меня увидел? — спросила вдруг Каттлея.
— Что я больше не люблю Пуччини. Он с его пресной Тоской померк мгновенно.
Каттлея пронзительно поглядела на него, а потом наклонилась и поцеловала. Она была уверена в том, что этот поцелуй — последний, потому вложила в него всю свою боль и все счастье, все те чувства, что одолевали ее ежечасно уже больше шести лет, причиной которых был сам Покровский. Каттлея знала, что он будет тосковать, когда она уйдет. Возможно, ему даже будет больно. Но это продлится недолго, и, побыв достаточно далеко от нее, уже через несколько часов он вернется к своей привычной беззаботной жизни и не вспомнит даже ее имени. Хотя оно-то останется с ним навсегда и будет мелькать перед глазами каждый день. Интересно, станет ли что-то отзываться в нем тогда? Где-то на самом дне сердца, куда отправляются на покой потерянные воспоминания, подобно затонувшим в темных глубоких водах кораблям.
— А что ты запомнил лучше всего? — спросила она, касаясь его прикрытых век и губ.
— Твой танец, — немного подумав, ответил Покровский, и сердце Каттлеи больно дернулось в груди.
— Танец? — переспросила она. Возможно ли, что?..
— Да, на палубе. Там, под луной ты показалась мне мифической колдуньей, и мне даже стало страшно, что ты ненастоящая. А потом я поцеловал тебя и понял, что если это и магия, то вся она — для меня.
— Почему?
— Я всегда любил день больше ночи. И вдруг луна бросила мне вызов, а я не испугался, как обычно бывало. Такая глупость, да? — рассмеялся Покровский. — Все равно скоро взойдет солнце.
Он продолжал осыпать ее руки поцелуями, не замечая ничего, кроме поглотившей его страсти. Каттлея же вспоминала, как часто смотрела на луну и думала, что люди, которые любят ее, делают это даже тогда, когда луны совсем не видно. Больше всего она мечтала стать чьей-то луной.
Небо снаружи медленно светлело, гася последние звезды. Высвободив руки, Каттлея поднялась и пошла к выходу. Покровский даже рассмеялся, удивившись ее действиями.
— Куда ты идешь, моя прелесть? Ведь ты только пришла!
— Ты веришь в судьбу? — спросила Каттлея, повернув голову. Она стояла на пороге, выпрямив спину, и казалась властительницей самой ночи.
— Нет, — ответил Покровский, откидывая волосы с лица.
— А ты когда-нибудь любил сильно?
— Нет, — повторил Покровский, немного помолчав. Взгляд его еще не утратил былой мечтательной неги, но подернулся какой-то новой задумчивостью.
— Значит, тебе легко будет забыть, — улыбнулась Каттлея самой себе. — Это хорошо. Я тебе этого желаю.
С этими словами она выскользнула из каюты, озадачив Покровского, все так же сидящего на полу. Он по-прежнему считал ее слова и действия игрой и только покачал головой.
