Любовь на Полынной улице - Анна Дарвага
Ненадолго отлучившись, Покровский нашел Каттлею в обществе своего матроса и молодой незнакомой пары. После ужина многие переместились в зал, предназначенный для танцев, с выходом на верхнюю палубу. Оркестр уже играл, но пока еще негромко, ожидая, когда соберется больше гостей. Стоя чуть поодаль, Покровский некоторое время наблюдал за девушкой. Казалось, что в обществе молодых людей она ощущала себя свободнее и легче. С ними Каттлея была не столь молчалива и чаще улыбалась. Она увлеченно рассказывала о чем-то, заменяя те русские слова, что забывала, итальянскими. Матрос Слава не сводил с нее круглых очарованных глаз. Двух других молодых людей Покровский не знал. Сложив руки на груди, он подумал, что мужчине не мешало бы побриться, а у женщины абсолютно дурной вкус и слишком большой подбородок, который придает ей сходство с овцой. Одеты они были скромно и неброско, что тоже не пришлось Покровскому по вкусу. В толпе богато разодетых гостей эти двое, на его взгляд, выглядели тускло и сиротливо. Он подошел, прислушиваясь к их разговору.
— И ты все время танцуешь босиком? Это невероятно! Такая свобода.
— Когда мы впервые приехали в Италию, — помнишь, Марк? — случайно забрели в клуб, где были только местные и никто нас не понимал, но как хорошо там было. И вот посреди ужина заходят в бар трое танцоров с инструментами и начинают плясать! Хозяин там, кстати, вовсе не итальянец оказался, а какой-то швед. Ну он их и выпроводил быстренько на улицу. Местные возмутились. Так вот, все вдруг взяли и объявили этому грубияну бойкот, представляете? Повставали со своих мест и ушли на улицу, а там попросили танцоров станцевать и так аплодировали и кричали, что те проплясали целый вечер и в конце отправились со всеми обедать в соседнюю тратторию[31]. Нужно было видеть лицо того администратора, что их выпроводил! Помнишь, Марк? — Женщина рассмеялась приятным смехом.
— У меня был такой случай! — заметила Каттлея, сияя жемчужной улыбкой. — Официант так кричал, что потерял голос, и был красный, как сальса ди помодоро![32]
— А ты что же? — спросил Слава, подавшись вперед.
— Я танцую для себя и для тех, кому это в радость, — пожала плечами Каттлея. В ее темных глазах светились озорные искорки, которые делали ее еще привлекательнее.
Подошел Покровский. При виде его Слава тут же ретировался подальше от Каттлеи, не скрывая при этом своего огорчения.
— Я тебя обыскался, радость моя, — тихим низким голосом произнес Покровский у нее над ухом и улыбнулся. Новых знакомых Каттлеи он едва ли удостоил взглядом.
— Я была здесь, мы так хорошо говорили, — заметила Каттлея, тепло касаясь запястья новой подруги.
— Сенатор Шаховский желает познакомиться с тобой, — сказал Покровский. — И генеральный судья с супругой. Я обещал представить тебя. Они не могут дождаться.
— Но зачем? — по-детски удивилась Каттлея, глядя на Покровского.
— Как это зачем? Мне приятно представить тебя высшему свету, тем более что все они сейчас здесь, на моем лайнере, и они весьма уважаемые гости.
Краем глаза Покровский не без удовлетворения заметил, как стушевались новые знакомые Каттлеи. Их наряды вдруг представились еще более небрежными и скромными, как и их взгляды и вкусы. Женщина опустила голову и сделала шаг назад, вцепившись в локоть своего спутника. Тот же глядел на Покровского с некоторым вызовом, что давалось ему не без усилия: об этом ярко свидетельствовали пятна на скулах и покрасневшие кончики ушей.
— Но я совсем не знаю всех тех людей, — возразила Каттлея. Она вздрогнула, когда Покровский обнял ее и крепко прижал к себе. Пробежав пальцами по ее нежной щеке, он сказал:
— Потому люди и знакомятся, моя прелесть. Пойдем! К тому же скоро начнутся танцы, и я надеюсь, что ты окажешь мне честь и станцуешь со мной?
На эти его слова Каттлея улыбнулась. Ее взгляд как будто о чем-то говорил ему, но Покровский не понимал, что именно, и решил, что это известие о танце обрадовало ее. Он нетерпеливо стучал носком туфли, пока девушка прощалась со своими новыми знакомыми, и тут же увлек ее прочь, собственнически обняв за тонкую талию.
К полуночи немногие гости остались в зале. Оркестр еще тихо играл, Покровский и Каттлея медленно покачивались в танце. Она прикрыла глаза и прижалась лбом к его подбородку. Всякий раз, когда его слова шепотом опаляли ее кожу, Каттлея вздыхала. Она подняла голову и взглянула на Покровского. Он увидел в ее глазах сияние самих звезд и готов был поклясться, что еще никогда не видел столь ярких созвездий. Те, что блестели в небесах, не шли ни в какое сравнение.
Отыскав ладонь Каттлеи, Покровский увлек ее на палубу. Взошла луна. Она щедро отдавала свой свет, и в нем волосы Каттлеи отливали сталью. Теплый пряный аромат ее кожи пьянил Покровского сильнее любого известного сорта вина. И сколько бы он ни дышал им, ему было мало. Потому, оказавшись снаружи, вдали от всех смущавших ее до сих пор взглядов, Покровский привлек Каттлею к себе и приник губами к шее, поднимаясь выше, и, когда наконец нашел губы, не сумел сдержать рвущегося наружу стона.
— Ты сводишь меня с ума, — прошептал он, сжав ее лицо в ладонях и с трудом переводя дыхание.
Каттлея смотрела на него влажными глазами, и Покровский, кажется, только теперь отрешился от собственных чувств, захвативших его целиком, и осознал, насколько сама она поглощена им и как глубоко волнует ее то, что происходит между ними. Он принялся целовать ее руки, от ладоней к локтям, и вдруг заметил:
— Ты не надела свой браслет? Он очень идет тебе.
— Нет, — прошептала Каттлея и тепло улыбнулась. — Он мне больше не нужен.
— Занятно. Мне казалось, ты его особенно любишь. Когда ты о чем-то задумываешься, то всегда касаешься его. Я заметил.
Каттлея шагнула к фальшборту, сверкнув улыбкой. Счастье делало ее такой прекрасной, что от желания и восхищения у Покровского томительно сжималось сердце.
— Почему ты улыбаешься? — легкомысленно спросил он. Приблизившись сзади, коснулся ткани темного платья.
— Потому что ты помнишь, — ответила она и, повернув голову, сама поцеловала Покровского.
Она приникла к нему и дала волю своей страсти, обезоруживающей и безмерной. Путы, которые сдерживали ее прежде, наконец пали к ногам. Не Покровский теперь вел ее в танце опаляющего, неистового чувства, а она его.
Снова обретя способность мыслить, Покровский прислонился к фальшборту и, откинув с лица волосы, хрипло рассмеялся. Только теперь он понял смысл сказанных Каттлеей слов и, вскинув бровь, спросил:
— А что именно я помню, радость моя?
— Меня, конечно, — рассмеялась Каттлея и обвила руками его шею.
— Ну, мы ведь познакомились прошлой ночью. — Ее ребячество его позабавило. — Да и потом, вряд ли я смог бы забыть тебя хоть на секунду! — Скользнув пальцами по изгибу ее шеи, он усмехнулся. — Это невозможно.
По телу Каттлеи пробежала едва уловимая дрожь, которую Покровский принял за проявление желания. На мгновение он отвлекся от поцелуя, но этого хватило, чтобы Каттлея выскользнула из его рук и отдалилась на несколько шагов. Покровский наблюдал за ней с легкомысленной, романтичной улыбкой, любуясь издалека. Стоя в столпе лунного света посреди пустой палубы, она вдруг застыла, прижала руки ко рту. В таком положении Каттлея казалась дивным изваянием, прикоснуться к которому осмелился бы только большой смельчак или непроходимый глупец.
Приблизившись, Покровский коснулся ее плеча.
— Все хорошо, моя прелесть? — спросил он, касаясь губами ее волос.
Каттлея не ответила. Вместо этого взяла его ладонь и, не оборачиваясь, прижала к своим губам. Сомкнутые ресницы коснулись его пальцев.
— Я проверю рубку и сразу вернусь, — прервал ее Покровский, ощущая, как его снова распаляет
