Любовь на Полынной улице - Анна Дарвага
Как только поднялся занавес, девушка, сидевшая теперь рядом с Покровским, обратила все внимание на сцену. Она была абсолютно поглощена оперой, и кончики ее небольших ушей как будто даже подергивались, не упуская ни звука. Девушка обернулась к своему спутнику, словно ощутив его взгляд, который тот не сводил с нее. Покровский же совсем забыл об опере. Девушка тут же от него отвернулась, но он успел заметить, как улыбка тронула ее красивые губы цвета красной сливы.
Покровский вдруг захотел говорить с ней. Он готов был задать миллион вопросов и жаждал услышать ответ на каждый. Но девушка была так искренне поглощена происходящим на сцене, что мешать ей он не осмелился и сам постарался сосредоточиться на опере, хотя уже с трудом различал героев.
Покидая театр, они держали друг друга в поле зрения, и, оказавшись снаружи под звездами, Покровский спросил:
— Devi essere un frequentatore abituale dell’opera?[26]
— No, — ответила девушка и подошла ближе. Легкий ветер прозрачным шарфом обвил ее тонкую шею, а потом бросил его Покровскому в лицо, заставив ощутить дурманящие ароматы цветов мандарина, розового перца, мускатного ореха и черной ванили. — Questa è la mia prima volta a teatro[27].
Покровскому трудно было в это поверить. Он даже засомневался, правильно ли понял ее речь, из которой она старалась убирать неаполитанскую путаность.
Она поправила волосы, и серебряный браслет тихонько звякнул на запястье, будто усмехнулся над замешательством Покровского. Увидев, что тот пристально разглядывает украшение, девушка опустила руку и спрятала за спину.
— Devi partire adesso?[28] — спросила она, сверкнув глазами.
— Speravo di convincerti a unirti a me. Se… è ridicolo. — Он прочистил горло, подбирая слова. — Ma… mi sembra di conoscerti da sempre[29].
Вдруг Покровскому показалось, будто она вся изменилась: неуловимая грусть, которая прежде придавала ее глазам томность, вдруг сменилась воодушевлением, исчезла без следа. Покровский и сам смутился. Он не мог понять, что с ним происходит, но знал, что не в силах расстаться с этой девушкой прямо сейчас. Ему хотелось пройтись с ней хотя бы немного, хотелось дышать воздухом, пропитанным запахами пряностей и мандариновых соцветий. Он не представлял, что будет делать дальше и что говорить, только знал: если она исчезнет сейчас, его последняя ночь в Неаполе будет отравлена и все потеряет пока еще ему не ясный смысл.
— Perché avete bisogno di tutto questo?[30] — спросила девушка, слегка вскинув подбородок.
— У вас невероятные глаза, — тихо сказал завороженный Покровский по-русски. — Совершенная загадка. Уйду сейчас — и буду всю жизнь мучиться, не узнав ответа.
Он вдруг спохватился, уверенный, что девушка не поняла ни слова, и уже собирался повторить по-итальянски, но она вдруг улыбнулась и, предупредив его попытку, сказала:
— И вы думаете, что сможете отгадать эту… загадка?
Она прекрасно говорила по-русски. Легкий акцент смягчал согласные, будто полируя бархатом и снимая с них всю шероховатость.
— Я бы хотел попытаться.
На ее губах блеснула та же улыбка, что и в театральной ложе. Девушка легко повела плечом, будто про себя соглашаясь довериться судьбе, и, неслышно переступая, пошла рядом с Покровским. Ему же казалось, что собственная судьба вдруг устроила ему рандеву, приняв облик, перед которым он не смог устоять. Вот только он не знал, с какими намерениями: чтобы вознаградить его или покарать?
Девушка водила Покровского по узким, продуваемым сквозняками улицам. Он очень быстро убедился в том, что именно она ведет его, но даже не подумал сопротивляться. Очевидно, что девушка выросла здесь и могла показать секреты, надежно скрытые от глаз туристов. Они обогнули испанский квартал таким образом, чтобы не углубляться в тесный комок подозрительных и неспокойных улиц. Западный угол квартала крутыми лестницами взбегал на холм, который по самому краю очерчивал проспект Витторио-Эмануэле. С него открывался незабываемый вид на ночной Неаполь и окрестности. Оказавшись здесь, Покровский ненадолго застыл. Ему хотелось вобрать в себя всю, до самой мелкой детали, окружающую красоту.
Когда они спустились с холма и неожиданно оказались в месте, которое было хорошо известно Покровскому, он заметил:
— Церковь Санта-Корона! Я был внутри. Потрясающее зрелище.
— Считается, что здесь есть шип короны Отца, — заметила девушка, вскидывая к церкви сияющее лицо.
— Ты говоришь о Христе? — Покровский взглянул на убегающий в небо темный фасад. — Я что-то подобное слышал. Якобы здесь хранится шип из его тернового венка.
— Верно, да, — подтвердила девушка.
— Но внутрь теперь не попасть, слишком поздно, — пожал плечами Покровский.
— Мы пришли не за тем. Идем, — она позвала его за собой и упорхнула за угол.
Покровский нашел свою спутницу стоящей у небольшого, очень старого на вид фонтана. Вода пела в темной ночной тишине. Девушка слушала ее, глядя на статую в фонтане.
— Где ты научилась говорить по-русски? — спросил Покровский, приблизившись.
— Нигде. — Она повернула к нему лицо. — Я училась сама. Книги.
— Ты меня разыгрываешь, — улыбнулся он.
— Как это?
— Обманываешь.
— Нет. Почему ты так думаешь?
Она выглядела серьезной, даже уязвленной. Покровский понял, что в свое обучение она вложила немало сил. Он примирительно улыбнулся:
— Это очень впечатляет! Нечасто встретишь кого-то столь трудолюбивого, как ты.
— Разве?
— Конечно. А почему именно русский?
— Почему русский язык? — переспросила девушка, будто тянула с ответом. Она легко коснулась мраморного бортика фонтана, потом отняла ладонь. На коже остались влажные следы.
— Ну да. Не вполне обычный выбор.
Она внимательно посмотрела на него, словно ждала, что он скажет что-то еще. Но Покровский молчал, и тогда девушка произнесла:
— Я хотела стать понятой. Так это говорится?
— Хотела, чтобы тебя поняли, — поправил Покровский. — Да, в Неаполе немало русских туристов. Ты, должно быть, с ними часто работаешь?
Она не ответила, качнула головой и прошла по небольшой площади легкой, танцующей походкой. Ее красивое лицо погрузилось в задумчивость, будто ясное звездное небо вдруг заполонили тучи. Когда она проходила вблизи от Покровского, он протянул к ней руку, но девушка увильнула, не позволив себя коснуться, и снова подошла к фонтану. Теперь и сам Покровский обратил на него внимание. Простую чашу венчала мраморная женская фигурка с развернутыми за спиной крыльями. Вода, нашептывая свои серенады ночному небу над площадью, текла из ее нагой груди, поддерживаемой мраморными ладонями.
— Кто она? — спросил Покровский, указав на статую и предупредив вопрос своей спутницы.
Девушка отвела волосы назад и, еще немного постояв, опустилась на мраморный бортик. Брызги воды раскрашивали ее платье и руки алмазной пылью.
— Это Партенопа. Она сирена.
— Сирена, у которой рыбий хвост и чешуя? — поддразнил Покровский и подступил чуть ближе. Он любовался прекрасной незнакомкой в свете луны и сияющих вод фонтана и едва ли вслушивался в ее слова.
— Она — основательница Наполи, — продолжила девушка негромко. По мере того как она рассказывала, голос ее полнился какой-то чарующей магией, приковывающей все внимание и заставляющей что-то дрожать и сжиматься в самом сердце Покровского. — Партенопа была так пленительна, что все любили ее. Все… восхищались. Кроме одного. Только одного человека ее голос оставлял равнодушным. Того, кого она сама любила и желала. Очень сильно. Однажды, прослышав про ее чары и красоту, молодой капитан, которого любила сирена, приказал слугам привязать себя к кораблю… к мачте и проплыть
