Здравствуйте, я ваша ведьма Агнета. Книга 13 - Евгения Владимировна Потапова

Чудовище замерло в нерешительности. Один его щупалец дёрнулся к источнику тепла, но, едва коснувшись света, отпрянул, покрываясь инеем. Оно зашипело, отползая назад. Эта простая, домашняя картина причиняла ему куда больше боли, чем любое пламя.

— Видишь? — шепнул Шелби, не сводя глаз с твари. — Оно питается холодом и страхом. А мы его перекармливаем. Чем-то совершенно противоположным.

— Значит, нужно дать ему то, что оно ненавидит, — поняла я, чувствуя, как идея обретает форму в моей голове.

Я закрыла глаза, отбросив на мгновение леденящий ужас, и представила. Не просто свет. Я представила жаркий летний полдень. Знойное марево над полем, стрекот кузнечиков, пьянящий запах нагретой земли и полыни. Вспомнила, как мы с детьми и батюшкой Николаем ходили летом за травами, а потом я рассказывала им сказки. Я вложила в этот образ всё тепло, всю жизнь, на которую была способна.

Коса в моей руке вдруг стала тёплой. Я открыла глаза и увидела, что лезвие светится мягким золотистым светом. Я взмахнула ею, и по стенам поползли не тени, а дрожащие солнечные зайчики. Лёд под ними закипел и зашипел, превращаясь в пар.

Чудовище завизжало — пронзительно и бессильно. Оно съёжилось, его щупальца обмякли, а провалы-глаза сузились от боли. Оно отступало, тая на глазах, как снеговая баба под майским солнцем.

— Браво! — крикнул Шелби, и в его голосе прозвучало неподдельное уважение. — Настоящая поэзия уничтожения! Сожги его своим летом, дорогая!

Мы двинулись вперёд, выжигая холод и тьму простыми человеческими воспоминаниями о тепле. И это, как выяснилось, было самым страшным оружием.

Глава 50–51

Это было феерично

Мы загнали чудовище в одну из больших комнат заброшенного особняка, и то, что перед нами предстало, заставило меня на мгновение замереть.

Это был бальный зал. Или когда-то им был. Гигантское пространство с вспученным паркетным полом, который теперь был покрыт толстым мутным слоем льда, словно каток. По стенам тянулись бра, но вместо хрустальных висюлек с них свисали гроздья ледяных сосулек, зловеще поблёскивавших в свете нашего «камина». Высоченные арочные окна, заложенные изнутри досками, пропускали лишь редкие тонкие лучи, в которых кружилась ледяная пыль.

Но самое жуткое было в центре. Из потолка низвергался массивный ледяной сталагмит, сросшийся со своим двойником, поднявшимся с пола. Они образовали ледяную колонну, и внутри неё, словно в саркофаге, стояла человеческая фигура. Женщина в истлевшем бальном платье, её лицо и руки были идеально сохранены льдом — маска вечного ужаса и боли на бледном лице, безглазые глазницы устремлены в потолок. Вокруг её ног вились бледные, замороженные в движении клочья тумана — меньшие версии нашего преследователя.

Чудовище, загнанное в угол, отползло к этой ледяной гробнице. Оно будто истекало, его туманная плоть капала на пол и тут же замерзала, добавляя новые слои к ледяному подиуму. Воздух в комнате был густым и мёртвым, вымораживающим лёгкие. Это было его логово. Его сердце. И оно защищало его с отчаянием смертельно раненного зверя.

— Это что еще такое? — прохрипела я.

Мои связки перехватило от холода, и разговаривать я уже нормально не могла.

Шелби, стоявший рядом, внезапно замер. Вся его бравада куда-то испарилась. Он смотрел на ледяную фигуру с непривычным для него выражением — ошеломлённым узнаванием.

— Лизавета, — тихо произнёс он, и его голос прозвучал чуждо, почти по-человечески. — Дочь Ермолаева.

Он сделал шаг вперёд, и его теплое сияние дрогнуло.

— Это была не шутка. Не просто байка про чернокнижника, — он говорил больше сам с собой, глядя на замурованную в лёд фигуру. — Он действительно пытался вызвать кого-то. Что-то из иного. Но оно вырвалось и забрало её. Не её душу. Её страх. Её одиночество. Всю ту боль, что копилась в этих стенах. И всё это обрело форму.

Он обернулся ко мне, и в его глазах плясали отблески ледяного ада.

— Это не просто чудовище, Агнета. Это её кошмар. Кошмар, который стал самостоятельным и который не хочет отпускать свою хозяйку. Он кормится им уже сто двадцать лет.

— Ты хочешь сказать, что вот это вот стоит тут сто двадцать лет? И за это время его никто не увидел, не попытался разнести, изучить, похоронить? — я с удивлением на него посмотрела.

Шелби горько усмехнулся.

— Ну как тебе сказать. Люди здесь бывали. Слуги, забредшие путники, потом мародёры. Только они не видели её. Они видели то, что чудовище хотело им показать. Им мерещились тени, они слышали шаги, их охватывал леденящий ужас. Они бежали, не оглядываясь. А те, кто оставался надолго… — он кивнул в сторону угла, где из-под льда торчали несколько почерневших костей, — становились частью декораций. Мороз не оставляет следов, а страх отлично отпугивает любопытных. Вечный холод даже в летний зной.

Он повернулся к колонне и протянул свою когтистую лапу.

— Но сейчас всё кончится. Ему не спрятаться. Потому что мы видим. Мы видим его настоящую суть, — зарычал Шелби.

Чудовище, будто почувствовав угрозу, завыло, и стены зала ответили ему гулким эхом. Лёд на полу пополз к нашим ногам, пытаясь схватить и утянуть в вечную мерзлоту.

В одно мгновение чудовище рассыпалось, и вокруг нас закружили призраки. Но это были не те призрачные души, что мы видели раньше. Это были отголоски — яркие, болезненные вспышки прошлого.

Перед нами промелькнула девочка в белом платье, бегущая по коридору со смехом. Затем та же девочка, плачущая в темной комнате. Женщина, что-то яростно кричащая на мужчину в сюртуке. Старый слуга, украдкой крестящийся при виде хозяина.

Каждый призрак был заряжен эмоцией — обидой, тоской, яростью, страхом. Они носились по залу, сталкивались, пронзали нас насквозь, оставляя в душе ледяные осколки чужих переживаний.

— Оно распалось на составляющие! — воскликнула я, едва уворачиваясь от пролетевшего рядом со мной образа плачущей Лизаветы. — Оно было соткано из этого всего! Оно — сама боль этого дома.

Я вскинула косу. Лезвие, до этого пытавшееся светиться тёплым светом, теперь вспыхнуло ослепительно-белым, почти ядерным пламенем. Это был не солнечный луч, а концентрированная ярость, обращённая против самой сути распада.

Больше я не стала уворачиваться от следующих призрачных видений. Наоборот, я шагнула навстречу вихрю из обид и страхов, вонзила в самую его сердцевину лезвие своей косы.

Раздался звук, похожий на треск ломающегося стекла. Пролетавший мимо меня образ плачущей Лизаветы не просто рассеялся — он взорвался миллиардом ледяных осколков, которые тут же испарились в адском жаре. Яростный крик её отца был поглощён рёвом пламени. Страх слуг обратился в пар.

Я выжигала. Выжигала дотла. Я