Золотарь. Путь со дна - Игорь Чиркунов

Я оглянулся, куда показывал Гынек. Блин, на солому, на которой лежал попрошайка, непонятно сколько не мывшийся… Очень не хотелось. Да и потом.

— Блин, Гынь, — я вновь развернулся к приятелю, — совсем забыл… Надо бы зайти мне… в одно место… — потом подумал, что смысла скрывать нет никакого: — на выселок мне надо. Я там кой-какие дела не закончил…

Неожиданно Гынек подорвался:

— О! И то дело-то! Пошли, хоть гляну-то, что за выселок такой!

Ещё подходя к выселку, почувствовал в душе какой-то укол. Всё таки именно здесь, когда было охренеть как плохо, меня приютили, дали миску каши… обеспечили работой. Ну, хоть такой! Ведь, благодаря этой работе, я две с лишним недели ел досыта, спал под крышей… ну ладно-ладно, крышу я сам себе сделал, но место под неё мне дали! Попробовал бы я в «яме» такой шалаш забацать. Именно на этой работе я обрёл первоначальный капитал, благодаря которому смог наконец сесть за стол и выиграть… Да буквально — новую жизнь!

— И как ты тут жил-то? — повернулся шагающий рядом Гынек. — Тут же за версту-то вонищей несёт!

Вонищей? Я принюхался. А, ну да. Ветерок как раз был в нашу сторону, и я осознал, что ощущаю… да нет, не ощущаю, а просто в лицо бьёт запах гнили, навоза, разлагающихся отходов и всё это дополняет «аромат» аммиака. Основу, конечно, составляли дворы красильщика и кожевенника. На их фоне двор мясника выступал в лёгком весе.

— Не знаю, — дёрнул я плечом, — привык наверно.

— Ну теперь-то понимаешь? — внимательно поглядел на меня Гынек. — Нельзя так-то жить! Ты-то правильно сделал, друже, что наконец-то бросил своих говнарей!

— Ну да, — кивнул я, глядя при этом под ноги.

— Чёт ты припозднился, сёдня… — встретила меня Качка, — и с утра не было… И… — она подошла поближе, вгляделась в лицо, — сказывают, ты на работу не выходил?

— Всё так, тёть Качка, — вздохнул я. — Кстати, это мой друг, Гынек, — представил я приятеля. — Земляки мы, с детства вместе…

— Да я уж, вижу, — Качка смерила Гынека внимательным взглядом, спросила, обращаясь к приятелю: — для кого-то друг, а кому-то и брат?

— Но не тебе, — ухмыльнулся Гынек.

Враз глаза Качки стали жёсткими, она шагнула ближе, и очень тихо проговорила сквозь зубы:

— А ты, сокол мой, туда глянь, — и полуобернувшись показала куда-то под один из углов навеса.

Гынек проследил взглядом туда, куда указывала Качка и враз изменился в лице.

— Прости, хозяйка, — он даже руку к груди приложил, и изобразил полупоклон, — сразу не разглядел.

Для меня их разговор выглядел тарабарщиной. Впрочем, я тут за другим.

— Прости, тёть Качка, — я состроил извиняющуюся физиономию и развёл руками, — вчера не получилось прийти, а я обещал часть долга отдать…

— Помню, — переключилась на меня хозяйка, теперь уже меня окатила внимательным взглядом с головы до ног, — обещал.

— Вчера не получилось…

— Я уже слыхала, — оборвала меня Качка.

Я открыл кошель… Наличность свою я и так помнил, до монеты. После возврата долга Смилу, передаче Гынеку «благодарности», оплаты услуг, в том числе «особых» в купальне и посиделок в корчме у меня оставался один грош — но это писарю, считай его нет, и я, на всякий случай его, ещё когда переодевался, сунул в башмак — и четырнадцать монет медью.

Высыпал на ладонь всё содержимое, вздохнул, отсчитал десяток.

— Пока так, хорошо? — посмотрел я на хозяйку корчмы.

— Когда остальное? — спросила Качка, забирая мелочь.

Я вздохнул, задумался.

— Через недельку, думаю, ещё что-то отдам.

Договорить нам не дали, ибо на территорию кочмы буквально ворвался Прокоп.

— Вот он хде! Ты чё себе думаешь, паря⁈ Я один работать буду?

Он так попёр на меня, что Гынек заступил вперёд, вставая между ним и мной.

— А ты ещё хто? — насупил косматые брови Прокоп. — Те чё надо?

— Это друг мой, — я всё-таки отодвинул Гынека. Ещё не хватало за приятелем прятаться! — А на счёт работы… Всё, Прокоп, я ухожу… из говоночистов.

Откуда-то сбоку нарисовалась морда Хавло. О! И ты тут кстати!

— Здесь меня всё за ученика держат? — проговорил довольно громко, чтоб слышал и староста. — А кое-где… берут уже мастером!

На счёт мастера, я конечно погорячился, думал, уходя с выселка. Хотя… А ну и пусть! Что мне этот Хавло?.. Впрочем, подумал, спустя ещё какое время, надо было просто сказать: «Ухожу», — и уходить. Всё. И не вести себя как обиженный мальчишка. Что мне на Прокопа? Что мне на Хавло? Перевёрнутая страница жизни…

— Слушай, Гынь, — повернулся я к приятелю, что молча шёл рядом, — а что тебе показала Качка? Ну, если не секрет, конечно.

Гынек задержал шаг, несколько секунд размышлял. Потом присел:

— Смотри.

И нарисовал прямо на земле, в дорожной пыли два плюса и между ними «слеш».

— Два креста с косой чертой, — пояснил приятель. — Если увидишь где такой-то знак, значит сюда-то можно хабар сдавать.

Выпрямился и тут же ногой затёр рисунок.

* * *

Когда пришли к рингу, там уже собралась представительная толпа.

Всё как обычно. Народ, окруживший площадку, мельтешение рук, голов, спин, изредка глухие или хлёсткие удары, сопровождавшиеся взрывами воплей в поддержку или разочарования.

— Опоздали? — покосился я на приятеля.

— Та не… — протянул тот, — сперва-то слабые бойцы сходятся… Иной-то раз вообще на интерес бьются. Мой-то черёд опосля придёт.

Ладно. Поищу пока Терезу…

Но вместо Терезы я внезапно нашёл Пивчика! Вернее — не я.

— Ты-то смотри! — схватил меня за рукав Гынек, — Смотри!

И ткнул рукой в сторону ринга.

Я, занятый разглядыванием зрителей туда даже не смотрел. А зря!

Ибо на ринге, раздетый до штанов, мокрый от пота, сипло дышащий и уже разукрашенный синяками — на плечах, на жирной волосатой груди и парочкой на красном от натуге лице — переминался с ноги на ногу Пивчик!

— Ух ты! — удивился я, хотел было позубоскалить с приятелем, но тот вдруг куда-то глянул и извиняющимся тоном попросил:

— Слышь, Хлуп… Мне-то отойти надо… Побудь здесь-то?

— Хорошо, — кивнул я, увлечённо разглядывая происходящее.

Перед Пивчиком суетился какой-то шкет,