Золотарь. Путь со дна - Игорь Чиркунов

— Чему обязан, юноша? — проскрипело слева от меня.

Ох, ёлки! Я и не заметил! Слева от двери, почти не освещённая, стояла узкая кровать с высокими спинками, на которой я разглядел искомого мной писаря. Он лежал одетый поверх одеяла и приподняв голову подслеповато вглядывался в меня.

— Храни вас господь, пан Богуслав, — проявил учтивость я, приложив руку к груди и обозначив наклон головы. И тут же «взял быка за рога»: — Я к вам по делу. Хочу научиться грамоте!

— Дело доброе и душеполезное, — согласно кивнул писарь. — Как вас зовут, молодой человек?

— Я… — на секунду я завис.

Хм, а судя по реакции писарь меня не узнал? Что ж, наверно так даже лучше.

— Меня зовут Михаил, и я из… далека. Не из этих мест… Здесь по делам…

— Вы, юноша, негоциант?

— Ну… можно и так сказать. Так вы научите меня грамоте?

— Странно. Обычно к вашему возрасту дети негоциантов уже владеют грамотой…

— А у меня жизнь была… непростой. Как-то не получилось сразу выучиться… А теперь вот без умения читать и писать… — я покаянно развёл руками, — никуда.

— Тут вы, юноша, правы, — скрипуче согласился пан Богуслав.

— Так… — я потихоньку начинал злиться: писарь по прежнему лежал и не выказывал не малейшего желания вставать. — Когда мы сможем начать? Сколько денег вы возьмёте? Что мне нужно иметь для учёбы?..

— Всё необходимое для учёбы я дам, — Богуслав сделал слабый жест кистью, словно отмахнулся от вопроса. — За учёбу я беру по геллеру за занятие, но! — он тут же погрозил мне пальцем. — Сколько занятий потребуется, знает один Господь! А начать… Можем завтра. — И он тут же добавил извиняющимся тоном: — Сегодня что-то ноги совсем разболелись, утром с трудом даже на молитву поднялся.

Я задумался. Условия, конечно, отличались от тех, что он мне озвучил в прошлый раз. Ну так в прошлый раз я и выглядел по-другому!

— Хм… Таскать с собой кучу меди и платить каждый раз? Я могу… — я поковырялся в изрядно похудевшем кошеле и достал последний грош, — заплатить вам вперёд. Скажем, за двенадцать занятий. Но… — я сделал вид, что сомневаюсь, — я смогу получить расписку?

Мысль, что завтра у меня просто может не остаться денег не выходила из головы, но и верить на слово мне совершенно не хотелось. Тем более я видел, как алчно блеснули глазёнки господина писаря.

— Конечно, — тут же, с самой честной физиономией проговорил писарь, — я могу выписать вам расписку, но только как вы, юноша, поймёте что там указано? Поверьте мне, юноша, я — честный человек! Моим словам можно верить так же, как Святому Писанию!

После этих слов получить расписку с этого «работника пера» мне захотелось ещё сильнее. Как говорил мой отец: «Стоит услышать слова „верь мне“ и будь уверен — тебя хотят обмануть!»

— Мой отец говорил, что дело не в доверии, дело в принципе. И всё, что касается денег, должно быть закреплено на бумаге, даже если имеешь дело с собственным родителем!

И даже не соврал — что-то подобное он мне всё время талдычил.

— А то, что не смогу прочитать сейчас… Так вы ж меня научите! А сейчас я найду местного рихтаржа, мы некоторым образом знакомы, и попрошу его удостовериться, что в расписке всё правильно.

Блефовал, конечно, но писарь чуть «сдулся».

— У вас был мудрый батюшка, — покивал пан Богуслав. — Давайте сделаем так: вы оставите плату за учёбу вперёд на конторке, а завтра, как только придёте, я вам напишу расписку.

— Давайте сделаем так, — с трудом удержавшись от усмешки проговорил я: — завтра, примерно в это же время я приду, заплачу вам вперёд один грош за двенадцать занятий, вы мне тут же напишите расписку и мы приступим к моему обучению. А после… — добавил я специально, — я найду пана рихтаржа, и он развеет все мои сомнения.

* * *

После ратуши я отправился в верхнюю корчму. Как раз и время подходило — солнце висело почти в зените.

Гынека я нашёл внутри, как выяснилось, он тоже только-только подошёл и не успел ничего заказать.

Крикнув служку сделали заказ. При этом я с внутренним «скрипом зубовным» прикинул что придётся расстаться ещё с монетой. И предложил перебраться на улицу — мысль, что только что выстиранная одежда тут мгновенно провоняет, не давала покоя. Надо сказать, что последнее время я очень трепетно стал относиться к тому, как пахну. Что поделаешь — по-видимому издержки «профессии». Надеюсь — бывшей.

— Скажи, Гынь, а вы вообще как, с этими, с игроками в кости как-то вообще… ну, пересекаетесь? — начал я, одновременно закидывая в себя наваристую кашу — не ел со вчерашнего дня, плюс пережитое, плюс «ароматы» корчмы сделали своё дело — желудок взвыл и закрутился узлом, требуя себя наполнить хоть чем-нибудь.

— Друже, ты-то прости меня, — искренне развёл руками приятель. — Но я-то про них до вчерашнего-то дня даже не слыхал. Вот те крест!

И я, чуть ли не впервые увидел как Гынек истово осенил себя крестным знамением. Ничего себе!

— Да лан, — отмахнулся я, не забывая черпать ложкой, — не парься. Я ж не в претензии… Живой, и даже вон как получилось! Работу новую нашёл… Ты мне лучше скажи, почему мель… ну, Медведь этот, сказал что им доверия меньше?

Гынек осмотрелся, скорее по привычке, прожевал своё и чуть наклонившись ко мне заговорил на пределе слышимости:

— Сказывают, Медведь… ну, ты-то понял про кого… так вот говорят он раньше-то вообще в лесу промышлял… старшим был, в одной лихой ватаге… И никто-то их изловить-то не мог… А как стареть-то стал, так сюда перебрался, мельницу купил…

— И что? — хмыкнул я.

— А то, — передразнил приятель, — Медведь-то из наших, из ночных… — и в словах его я столько гордости услышал, что чуть не прыснул! А Гынек, ничего не заметив продолжал: — он-то нам как брат… А эти-то, дневные…

— И что? — чуть ли не смеясь повторил я вопрос.

— Как это что? —