Запретная для звездного повелителя - Лея Арис
У самой кромки, где волны оставляют кружево пены, он останавливается. Ставит бутылку на песок, и, не глядя на меня, начинает расстегивать пуговицы на рубашке. Потом снимает ее и бросает рядом. Затем, ловким движением, стягивает и брюки. На нем остаются только темные плавки.
Мое дыхание перехватывает. Я видела его без одежды в ту ночь в апартаментах, но тогда был полумрак, шок, страх. Сейчас, под ярким солнцем Соларии, он… совершенен. Каждый мускул, каждый изгиб тела, серебристые линии на загорелой коже, которые здесь кажутся не схемами, а частью дикой, природной красоты. Он поворачивается ко мне, и его черные глаза смотрят прямо, без тени смущения.
— Давай, — говорит он просто и делает шаг в воду. — Идем. Я научу.
Я замираю на месте, сжимая в руке свою бутылку. Сердце колотится. Я никогда… не купалась в море. Бассейны — да. Но эта стихия, живая, дышащая, пугает и манит.
Он идет глубже, вода достигает ему по пояс. Обернулся, ждет.
Я делаю глубокий вдох. Ставлю бутылку рядом с его одеждой. Пальцы находят пуговицы на его рубашке, которую ношу. Расстегиваю одну, вторую… Сбрасываю ее с плеч. Ткань падает на песок. На мне остаются только простые, хлопковые бежевые бюстгальтер и трусики. Я чувствую, как загораются щеки, но не опускаю глаз. Делаю шаг. Еще один. Теплый песок сменяется прохладной, мокрой галькой у самой воды, а потом — первым ласковым прикосновением волны к ступням.
Она не холодная. Она — идеальной температуры. Я делаю еще шаг, и еще, погружаясь в эту невесомость, чувствуя, как вода обнимает лодыжки, икры, бедра. Доминик стоит неподвижно, наблюдая, как я к ней привыкаю. И когда вода достигает мне по грудь, он протягивает руку.
— Доверься воде, — говорит он, и его голос смешивается с шумом прибоя. — И мне.
20. Бунгало
Его рука твердая и надежная в моей. Я делаю еще шаг, и вода поднимается до плеч, окутывая меня прохладной, живой невесомостью. Страх тает, растворяясь в этом ощущении. Он смотрит на меня.
— Ложись на живот, — говорит он тихо. — Доверься воде. Я тебя поддержу.
Я медленно откидываюсь назад, и его руки ловят меня под животом. Я лежу на поверхности, ощущая, как тело само начинает держаться, как соленая вода выталкивает меня.
Небо над головой — бесконечная, чистая синева с редкими барашками облаков. Его пальцы едва касаются меня, лишь страхуют. Я дышу глубже, расслабляюсь.
— Теперь попробуй двигать ногами и руками, — его голос звучит прямо над ухом. — Медленно. Толкай ногами воду как будто назад и разводи руками.
Я слушаюсь. Сначала получается неуклюже, потом все увереннее. Доминик убирает одну руку, потом вторую.
И я плыву. Сама.
Это невероятное чувство свободы, слияния со стихией. Я смеюсь, и смех вырывается звонким эхом над водой.
Я проплываю несколько метров и возвращаюсь к нему и вижу, как он улыбается в ответ — настоящей, неприкрытой улыбкой, от которой у меня замирает сердце.
Я подплываю к нему и хватаясь за его широкие, мокрые плечи для равновесия.
Вода стекает с его кожи, солнце играет на серебристых линиях. Мы так близко, что я чувствую исходящее от него тепло, смешанное с прохладой океана.
Наши взгляды встречаются. В его черных глазах отражается и небо, и мое лицо.
Искра проскакивает между нами — внезапная, неотвратимая. Он наклоняется целует меня. Я растворяюсь в этом поцелуе, во вкусе соленой воды, солнца и этой новой, хрупкой свободы и нежности.
Доминик подхватывает меня, его руки скользят под мои бедра, и я инстинктивно обвиваю его талию ногами. Я чувствую сквозь тонкую ткань трусиков его твердое, горячее возбуждение, прижимающееся ко мне. От этого осознания все мое тело вспыхивает изнутри, а внизу живота закручивается тугой, влажный вихрь желания.
Его губы отрываются от моих и опускаются на шею, на ключицу. Одной рукой он прижимает меня к себе, а другой находит застежку моего бюстгальтера. Ловкое движение — и ткань ослабевает, спадает. Его ладонь, грубоватая и горячая, обжигающе нежно обхватывает мою грудь, большой палец проводит по уже набухшему, чуткому соску. Из моих губ вырывается стон — тихий, предательский, полный той самой жажды, которую я уже не в силах скрывать.
— Доминик… — шепчу я, задыхаясь.
В ответ он лишь глубже целует меня, а потом разворачивается и несет из воды. Он идет по песку, не обращая внимания на капли, стекающие с наших тел. Мы входим в бунгало. Солнечные зайчики танцуют на полу. Он идет прямо в спальню и кладет меня на широкую, залитую светом кровать. Льняные простыни прохладны под моей горячей кожей.
Он стоит надомной, его глаза, темные, почти черные от желания, пожирают меня взглядом. Он сбрасываетплавки, и я впервые вижу его полностью, при ярком свете, льющемся из окна. Он прекрасен. Совершенен. Он опускается рядом, его пальцы зацепляются за край моих трусиков.
— Доминик… — я снова зову его, но теперь в голосе — не страсть, а тихая паника. — Я… у меня это… в первый раз.
Его лицо смягчается. Он наклоняется и целует меня в губы, долго и нежно.
— Я знаю, — шепчет он мне в губы. — Я буду нежен.
И он сдерживает слово. Его поцелуи не спеша исследуют мое тело: плечи, грудь, живот. Он задерживается на груди, лаская языком и губами по очереди каждый сосок, пока я не начинаю извиваться под ним, тихо постанывая. Его пальцы скользят вниз, осторожно, давая привыкнуть. Он находит ту влажную, пульсирующую чувствительность и начинает ласкать ее с таким терпением и вниманием, что мир начинает расплываться. Я теряю контроль над телом, выгибаюсь, хватаюсь за простыни, за его волосы. Волны удовольствия накатывают все ближе, все сильнее.
— Доминик… я не могу… — лепечу я, уже на грани.
— Можешь, — шепчет он в ответ, и его палец совершает один точный, уверенный круговой жест.
И я падаю. Тихий, сдавленный крик вырывается из моей груди, тело содрогается в серии сладких, ослепительных конвульсий, смывая все страхи, все мысли. Я тону в этом ощущении, беспомощная и полностью отданная.
Потом, когда дрожь стихает, Доминик медленно, не отрывая от меня взгляда, занимает положение между моих ног. Я чувствую его у входа — твердый, горячий, пульсирующий. Он входит медленно, преодолевая легкое сопротивление, и я замираю, впиваясь пальцами в его плечи. Боль есть, но она острая, быстрая, и тут же растворяется в новом витке ощущений — полноты, близости, невероятной глубины этого соединения.
— Все хорошо? — спрашивает он, замирая, его лоб покрыт испариной.
Я
