Пробуждение Оракула - Катерина Пламенная
Когда он поставил перед ней чашку с ароматным дымящимся чаем, она не выдержала и задала вопрос, вертевшийся на языке с момента его появления. — Максим, вы всегда так... опекаете малознакомых девушек, которые неловко падают у вас на пути?
Он сел напротив, взял свою чашку, и его серые, стальные глаза внимательно, без смущения, изучили ее лицо. — Нет, — честно ответил он, без тени кокетства. — Но вас я подвез бы в любом случае. Вы шли по моему маршруту. Я бы подвез любого в такой метель. Это вопрос выживания.
— О... — это немного охладило ее зарождающийся энтузиазм. Так это была просто солдатская добросовестность? Выполнение негласного армейского устава «помоги гражданскому в беде»? Чувство долга?
— Но цветы, — добавил он, как бы читая ее разочарованные мысли, — я бы не купил. Никому.
Она подняла на него взгляд, в котором снова вспыхнула надежда. — Почему же купили? Мне.
Он немного помолчал, глядя на пар, поднимающийся из его чашки, словно выбирая слова. — Потому что вчера, когда вы упали, вы выглядели так, будто для вас не просто мир рухнул, а будто он и не начинался никогда. А гиацинты, — он кивнул в сторону горшка на подоконнике, откуда струился густой, сладковатый, пьянящий аромат, — пахнут так, будто все только начинается. С чистого листа. После зимы.
Анна почувствовала, как по ее щекам разливается жар, а в глазах неожиданно выступили предательские слезы. Она быстро опустила взгляд. Никто, никогда не говорил с ней так... пронзительно просто и метафорично. Артем сыпал заученными, пафосными комплиментами, сравнивал с феями, богинями и утренними зорями. Максим же просто констатировал факт, наблюдаемый им, и от этой простоты его слова звучали в тысячу раз искреннее и глубже, врезаясь прямо в душу.
Они пили чай. Разговор не клеился, он не был светским и легким, но молчание, которое периодически наступало, не было неловким или тягостным. Оно было... насыщенным, наполненным каким-то внутренним диалогом. Он не пялился на нее, не пытался ее развлекать банальностями о погоде. Он просто был. Иногда его спокойный, аналитический взгляд скользил по ее книжным полкам, задерживался на развешанных на стене дипломных работах и эскизах, на одной-двух старых фотографиях в рамках, но без навязчивости, скорее, с профессиональным интересом.
— Вы дизайнер? — спросил он наконец, кивнув на ее планшет, лежащий на диване рядом с папкой с чертежами. — Да. Интерьеры. Жилые и общественные пространства. — Это многое объясняет, — он обвел взглядом ее гостиную, с ее светлыми стенами, минимумом мебели и грамотно расставленными источниками света. — Что именно объясняет? — Почему здесь так много... воздуха. И света. И порядка в расположении вещей. При этом... — он снова вдохнул воздух, — чувствуется тот самый запах. Несмотря на все ваши старания.
Она снова смутилась. Он читал ее пространство, ее дом, как открытую книгу, угадывая по нему состояние ее души. — Я стараюсь создавать уют, — сказала она, пожимая плечами. — Но для себя, видимо, не очень получается.
— Получается, — возразил он. — Просто уют бывает разный. Ваш — защитный.
Он допил чай и встал с неожиданной легкостью для такого крупного мужчины. — Мне надо идти. Не провожайте.
У порога, уже надевая ботинки, он снова обернулся. — Руку не нагружайте. Если что-то понадобится — звоните. Всего доброго, Анна.
И ушел. Так же тихо и незаметно, как и появился, не оставив после себя ничего, кроме полного холодильника, аромата гиацинтов и чувства легкой, приятной опустошенности.
Анна осталась сидеть за столом, вдыхая густой, сладкий, навязчивый аромат цветов. Он действительно перебивал запах одиночества. Он был настолько сильным, что, казалось, вытеснял его из всех углов.
--
Следующая их встреча произошла почти через неделю. На этот раз он пригласил ее... в тир. Это было настолько неожиданно и абсурдно, что Анна сначала подумала, что ослышалась или он пошутил, хотя понятие «шутка», казалось, было исключено из его личного словаря.
— В тир? — переспросила она по телефону, не веря своим ушам. — Вы хотите, чтобы я училась стрелять? — Нет, — ответил он с обычной своей прямотой. — Я хочу, чтобы вы выпустили пар. Контролируемо и безопасно. — Какой пар? — не поняла она. — Тот, что копился в вас, судя по всему, многие месяцы. После вашего падения. После всего. Это терапевтично. Проверено.
И, как это часто бывало, он был прав. Когда она впервые взяла в свою здоровую, но все еще слабую руку тяжелый, холодный, маслянисто пахнущий пистолет, ее пальцы задрожали не от веса, а от осознания смертоносной мощи, которую она держала. Он стоял сзади, не касаясь ее, но его присутствие было осязаемым. Он корректировал ее стойку, его голос звучал прямо у уха, тихий, ровный и уверенный, как диктор, зачитывающий инструкцию.
— Не борись с отдачей. Не сопротивляйся. Прими ее. Пропусти через себя. Расслабь кисть. Ты — не человек с оружием. Ты — ствол. Ты — пуля. Ты — цель. Все едино.
Она выстрелила. Оглушительный грохот, бьющий по ушам, резкий, непривычный запах пороха, и отдача, от которой больно дернулось все ее тело, включая ушибленное запястье. Но в груди, где сжатым комком лежала обида, что-то щелкнуло и ослабло. Мишень в двадцати пяти метрах осталась практически чистой, но чувство, хлынувшее после выстрела, было невероятным, первобытным. Она выстрелила еще раз. И еще. И с каждым выстрелом из нее будто выходила наружу какая-то горечь, какая-то сжатая, отравляющая душу пружина боли, гнева и унижения. Она стреляла в мишень, а в голове у нее проносились образы: насмешливые глаза Артема, его слова «я запутался», собственная беспомощность в сугробе, давящая тишина пустой квартиры.
Когда магазин опустел, и она, вся дрожащая от адреналина, а не от страха, опустила пистолет, из нее будто вынули раскаленный стержень. Она обернулась, тяжело дыша, и увидела, как он смотрит на нее. И в его глазах было нечто новое — молчаливое, суровое одобрение. Не мужчины, смотрящего на привлекательную женщину, а инструктора, видящего, как его ученик сделал первый, самый важный шаг к преодолению себя.
— Неплохо, — сказал он, и это
