Пробуждение Оракула - Катерина Пламенная

Катерина Пламенная

Пробуждение Оракула

Глава 1. Сны, что не снятся другим

Шепот сквозь бархатную мглу. Он был теплым, как прикосновение губами к виску, и звенящим, как хрустальный бокал. В этом шепоте была вся вселенная, сотканная из обещаний и нежности.

— Анна... Моя Анна...

Она утопала в нем, как в пуховой перине, не чувствуя веса собственного тела. Вокруг не было ни света, ни тьмы — лишь вибрирующая, переливающаяся субстанция чистых возможностей, где время текло иначе, подчиняясь ритму ее сердца. И он держал ее за руку. Его пальцы, длинные и уверенные, сплетались с ее пальцами в идеальном замке, и в этой точке соприкосновения рождалась искра. Она разбегалась по ее жилам миллиардом сияющих частиц, каждая из которых пела о счастье.

Перед ее внутренним взором проплывали образы, наложенные друг на друга, как на двойной экспозиции старой пленки — призрачные, но невероятно яркие. Она видела себя в простом белом платье из легкого хлопка, струящемся по фигуре. Не в фате, усыпанной бриллиантами, а с венком из васильков и ромашек в волосах. Они стояли в высокой, по колено, траве на самом краю обрыва, внизу с грохотом билось о скалы изумрудное море, а ветер трепал его темные, непослушные волосы.

Артем.

Он смотрел на нее, не отрываясь, и в его глазах, обычно таких насмешливых, острых и чуть отстраненных, была бездонная, почти пугающая своей интенсивностью нежность. В этих глазах тонуло все: и шум прибоя, и крики чаек, и само течение времени.

— Ты согласна? — прошептал он, и его голос, низкий и бархатный, был похож на отдаленный гром, предвещающий благодатный ливень. — Пройти со мной весь путь? Быть моей путеводной звездой, моим домом, моим воздухом?

Во сне она кивала, не в силах вымолвить ни слова, и слезы безмерного счастья горячими ручьями текли по ее щекам, солоноватые на вкус. Она чувствовала, как из его ладони в ее ладонь перетекает не просто тепло, а нечто большее — целая вселенная, тщательно выстроенная и существующая только для них двоих. Она видела их будущее, как наяву: маленькую, но уютную квартиру с панорамными окнами, залитую закатным солнцем; их безудержный смех над пригоревшей пастой на крошечной кухне; две зубные щетки в одном стакане в ванной; его большую, сильную руку, лежащую на ее округлившемся животе, где уже теплилась новая жизнь...

Этот сон был таким ярким, таким осязаемым, что хрупкая граница между реальностью и вымыслом окончательно растворилась. Она верила в него. Верила всем неровным, захлебывающимся биением сердца, каждой клеточкой своего существа, каждой фиброй души. Это была не фантазия — это была ее правда, украденная, но теперь возвращенная.

А потом мир перевернулся с ног на голову.

Бархатная, уютная мгла внезапно сжалась, превратившись в ледяную иглу, которая с невероятной силой вошла ей прямо в грудь. Образы на мгновение исказились, закривились, словно в кривом зеркале ярмарочного аттракциона. Белое, невинное платье почернело и обуглилось по краям. Венок из полевых цветов рассыпался в прах, унесенный внезапно налетевшим вихрем. А его глаза... его прекрасные, любимые глаза стали пустыми, стеклянными, безжизненными. В них не осталось ни капли нежности, ни искры любви. Лишь холодная, отстраненная, вселенская пустота.

— Анна... — его голос стал металлическим, роботизированным, лишенным всяких эмоций. — Это была ошибка.

Игла в груди провернулась, и боль, живая, настоящая, раздирающая, разорвала ее изнутри на тысячи окровавленных осколков.

Она не закричала. У нее просто перехватило дыхание, и она перестала дышать.

--

Анна проснулась. Резко, с коротким всхлипом, как будто вынырнула из ледяной воды после долгого пребывания на глубине. Глаза заливали слезы, горячие и соленые, оставляющие на коже влажные, липкие дорожки. Она лежала на спине, уставившись в знакомый потолок, где призрачные тени от фар проезжающих машин медленно ползли, словно безмолвные призраки, отбрасываемые миром, которому до нее не было никакого дела.

Сердце колотилось где-то в горле, отдаваясь глухим, болезненным стуком в висках. Она прижала ладони к глазам, пытаясь выдавить, выжечь каленым железом остатки сна, его обжигающую, предательскую реальность. Но образы впились в подсознание цепкими когтями.

«Опять. Опять этот чертов сон».

Он приходил к ней с пугающей, неумолимой регулярностью вот уже полгода. Всегда один и тот же выверенный сценарий: предложение руки и сердца, ослепительное счастье, пьянящее чувство обретенной судьбы, а потом — резкий, безжалостный обрыв в никуда, сопровождаемый пронзительной, почти физической болью. Это была не просто тоска по утраченным отношениям или несбывшимся надеждам. Это было сокрушительное ощущение, будто у нее украли не мужчину, а целую, настоящую, правильную версию ее жизни. Ту, где она была по-настоящему счастлива. Ту, которая должна была случиться по всем законам справедливости.

С трудом оторвав тяжелую, ватную от недосыпа голову от подушки, она взглянула на электронные часы на тумбочке. Ярко-красные, безжалостные цифры показывали 4:17 утра. До ненавистного треля будильника оставалось еще два долгих часа, но она знала — сна больше не будет. Бессонница стала ее верной, неотступной спутницей после того, как Артем ушел.

«Нет, не ушел, — безжалостно прошипел в голове ее внутренний голос, звучавший подозрительно похоже на голос матери. — Он тебя бросил. Цинично и подло бросил ради той, Ольги, с правильной фамилией, выгодными связями и состоятельными родителями».

Анна сбросила с себя одеяло, которое вдруг стало казаться неподъемным. Воздух в комнате был прохладным, она почувствовала озноб. На ощупь, в полумраке, она нашла на стуле свой большой, уродливый, но невероятно уютный кардиган цвета спелой вишни и накинула его на плечи. Ткань, мягкая от многочисленных стирок, пахла домом, привычным стиральным порошком с запахом альпийских лугов и легкими, едва уловимыми нотами ее духов — ваниль и сандал. Успокаивающий, предсказуемый, безопасный запах.

Она босиком прошла в крошечную, тесную кухню, щелкнула выключателем. Яркая, люминесцентная лампа заставила ее зажмуриться от резкой боли в глазах. Сознание протестовало против этого вторжения дня. Ритуал заваривания кофе — медленный, почти медитативный, отточенный до автоматизма — немного привел дрожащие нервы в порядок. Она молола свежие зерна, вдыхала горьковатый, терпкий аромат, заливала крутым кипятком в старый, проверенный френч-пресс. Все действия были выверены, отточены за месяцы одиноких, тоскливых подъемов, заполненных лишь эхом собственных мыслей.

С большой керамической чашкой с дымящимся черным кофе она подошла к окну. Ее квартирка находилась на пятом этаже типовой панельной девятиэтажки, ничем не примечательной, как сотни других в спальном районе. За окном медленно, нехотя светало. Небо из угольно-черного постепенно