Пробуждение Оракула - Катерина Пламенная
После тира они пошли в обычную, почти спартанскую солдатскую столовую неподалеку. Никаких пафосных ресторанов со свечами, тихой музыкой и заискивающими официантами. Простые обеденные столы с потертым линолеумом, запах наваристого борща, жареной картошки и компота. И это было... идеально и уместно. Она, вся еще взвинченная, с пальцами, помнящими форму курка, и он, спокойный, основательный, поглощающий пищу с той же эффективностью, с какой делал все остальное.
За столом он был немного более разговорчив, чем обычно. Рассказал, что служит в одной из частей под Москвой, занимается «вопросами связи и безопасности коммуникаций», что звучало расплывчато и таинственно. Сказал, что у него есть собака, немецкая овчарка по кличке Рекс, умнейший зверь, который живет с ним прямо на территории части. Рассказал, что в свободное от службы и учений время любит читать — не развлекательные романы, а мемуары великих полководцев, историческую литературу и труды по стратегии.
— А что читаете вы? — спросил он, и в его голосе прозвучал неподдельный интерес.
Анна, польщенная его вниманием и неожиданной откровенностью, начала, запинаясь, рассказывать о своей любимой литературе — о классиках, о современных психологических романах, о профессиональных книгах по дизайну и архитектуре. Он слушал внимательно, не перебивая, кивая, задавая порой очень точные, продуманные вопросы, выдающие незаурядный ум. Он не старался произвести впечатление эрудита. Он был искренне заинтересован в том, чтобы понять ее мир.
Когда он отвозил ее домой, уже в глубоких сумерках, она с удивлением поняла, что провела с ним несколько часов и ни разу, ни на секунду, не вспомнила об Артеме. Ни разу не почувствовала знакомой щемящей тоски или желания поскорее сбежать, остаться одной.
У ее дома он, как обычно, вышел проводить ее до подъезда. — Спасибо, Максим, — сказала она, поворачиваясь к нему лицом. В свете фонаря его черты казались еще более резкими. — Это был... самый необычный вечер в моей жизни. И, как ни странно, очень правильный. Нужный.
Он кивнул, его лицо оставалось серьезным. — Вы хорошо стреляете. Для новичка. У вас твердая рука. И взгляд. В тот момент, когда вы целились. Сфокусированный. Решительный.
Она улыбнулась, впервые за долгое время почувствовав гордость за себя. — Это вы так учите. Вы отличный инструктор.
Он посмотрел на нее, и в его глазах, обычно таких ясных и непроницаемых, было что-то тяжелое, глубокое, какая-то бездна, в которую она боялась заглянуть. — Я учу выживать, Анна. В любых условиях. А умение собраться, сконцентрироваться и сделать выстрел — лучший навык для выживания. И не только в тире.
Он не попытался ее поцеловать. Не попытался даже обнять. Он просто сделал шаг вперед и коснулся пальцами ее здоровой руки — легкое, почти невесомое, но обжигающе-теплое прикосновение. — Спокойной ночи. Выспитесь.
И ушел к своей машине. А она поднялась к себе, все еще чувствуя на коже жгучее пятно от его прикосновения, а в ноздрях — едкий, горьковатый запах пороха, странным образом смешивающийся с нежным, увядающим ароматом гиацинтов.
--
Их встречи стали регулярными. Раз, иногда два раза в неделю. Он никогда не предупреждал заранее, за несколько дней, как это делал бы кавалер, но всегда звонил или писал за пару часов, коротко и ясно: «Сегодня вечером свободны? Заеду в семь». Их свидания совершенно не походили на классические свидания. Они были похожи на индивидуальные уроки выживания в условиях современного мегаполиса и личных кризисов.
Он учил ее менять колесо на ее старенькой «Форде-Фокусе». Не просто показал, как это делается, а заставил ее сделать это самой, своими руками, под его спокойным, безразличным к ее стонам руководством. И когда она, вся в грязи и машинном масле, с разбитыми костяшками пальцев, наконец, с громким щелчком накрутила последний болт и встала, вытирая пот со лба, она почувствовала себя не просто победительницей, а сверхчеловеком. Он молча протянул ей пачку влажных салфеток, и в его взгляде она снова увидела то самое одобрение.
Он привозил ее к себе на загородный учебный полигон — конечно, на разрешенную для посещения территорию, — и они часами гуляли по зимнему лесу. Он показывал ей следы зайцев и лис, учил определять стороны света по коре деревьев и муравейникам, разводить костер в сырую погоду. В его присутствии дикий, незнакомый и пугающий мир природы становился понятным, логичным и управляемым. Она начала понимать его язык.
Однажды, когда они сидели на бревнах у уже почти догоревшего костра, и она мелко дрожала от пронизывающего влажного холода, он молча, не глядя на нее, снял свой толстый, грубый вязаный свитер и натянул его ей на голову поверх ее куртки. Свитер был настолько огромным на ней, что закрывал ей бедра, и пах дымом, лесом и им — его простым, чистым, мужским запахом. И она утонула в этом свитере и в этом запахе, чувствуя себя в такой безопасности и под такой защитой, как никогда в жизни даже с Артемом в самые страстные моменты их отношений.
Он никогда не говорил о чувствах. Ни разу. Не произносил слов «нравится», «люблю», «дорогая». Но его забота, его внимание были абсолютными, почти отцовскими, но без оттенка снисхождения. Он помнил, что у нее аллергия на клубнику, и всегда проверял состав десертов в столовой. Он узнал, что она с детства панически боится собак после того, как в пять лет ее укусил соседский дворовый пес, и первое время, когда привозил ее на полигон, оставлял Рекса в вольере, а потом начал постепенно, под своим строгим контролем, знакомить их, учил ее правильным жестам и интонациям.
Однажды вечером они засиделись у нее в квартире, смотря какой-то старый, черно-белый голливудский фильм. Она, утомленная неделей, укрывшись тем самым его свитером, задремала на диване. Проснулась от того, что в комнате было совершенно темно, и только мерцающий экран телевизора отбрасывал на стены призрачные блики. Максим сидел в кресле напротив, но не смотрел на экран. Он смотрел на нее. И в его взгляде, в полумраке, не было ничего от сурового, невозмутимого военного. Там была какая-то бесконечная, тихая, почти трагическая нежность. И усталость. Глубокая, запрятанная на самое дно души усталость, как будто он нес на своих плечах тяжесть, невыносимую для простого смертного.
Увидев, что она проснулась, он не отвел взгляд, не смутился, не стал делать вид, что рассматривает что-то на полке за ней. — Я пойду, — тихо сказал он. — Выспитесь как следует.
В тот вечер, провожая его к двери, она на мгновение, повинуясь внезапному порыву,
