Пробуждение Оракула - Катерина Пламенная

Это был не напор, не требование, не попытка закрепить успех. Это была простая, прямая, честная просьба, произнесенная с достоинством. — Конечно, — сказала она, и сама удивилась, как легко, почти радостно это прозвучало. — Я буду рада.

Он кивнул, и на сей раз что-то похожее на короткую, одобрительную улыбку тронуло его губы. — Хорошо. Выздоравливайте, Анна.

Он, как и в прошлый раз, дождался, пока она зайдет в подъезд, и только тогда уехал.

Весь оставшийся день Анна провела в странном, полусонном, почти медитативном состоянии. Она пила чай, смотрела в окно на играющих во дворе детей, изредка переписывалась с Ирой, которая засыпала ее восклицательными знаками, вопросами и смайликами. Но главное — она думала. Думала о нем. О Максиме.

Он был глотком чистого, холодного, свежего воздуха после удушливого, парфюмированного мира Артема. Он был тишиной после оглушительного грома пустых обещаний. Он был действием после слов. И в этой простоте, в этой молчаливой силе была какая-то исцеляющая, успокаивающая магия.

Когда стемнело, она снова почувствовала усталость и легла спать пораньше. И в эту ночь сны к ней не пришли. Вернее, пришел только один — тот, на краю обрыва, где она была одна, сильная и свободная, а где-то вдали, на страже ее покоя, стоял молчаливый, недвижимый страж.

И это было лучше, чем все те яркие, но ложные миры, что являлись ей раньше. Потому что этот сон пах не несбыточными мечтами, а надеждой. Настоящей, тихой, как первый снег.

Глава 3. Гроза на службе, тишина дома

Звонок раздался ровно через два дня, как он и обещал. Не смс, не сообщение в мессенджере со смайликом, а настоящий, старомодный телефонный звонок, прозвучавший для Анны громче любого будильника. Она находилась в процессе мучительной, почти цирковой попытки одной здоровой рукой заварить чай, и от неожиданности чуть не уронила на пол тяжелый фарфоровый заварочный чайник, судорожно хватая трубку мобильного.

— Алло? — выдохнула она, чувствуя, как сердце бешено колотится где-то в горле.

— Анна, добрый вечер. Это Максим. Как рука?

Его голос был таким же ровным, глуховатым и лишенным вибраций, как и при встрече. Никаких риторических «привет», «как дела», «что нового». Только суть. Деловая, уважительная, но без эмоциональной окраски.

— Здравствуйте! — почему-то взвизгнула она, тут же внутренне содрогнувшись от своего собственного дурацкого, нервного тона. — Рука... намного лучше, спасибо. Отек почти полностью прошел, синяк расцвел во всей своей жутковатой красе — от лилового до зеленовато-желтого.

— Хорошо, — он, казалось, пропустил мимо ушей ее истеричную нотку. — Вам не нужна помощь с чем-то? Продукты, аптека, что-то тяжелое?

Анна машинально оглядела свою небольшую кухню. Полупустой холодильник, молчавший в укоризну, и пустая хлебница красноречиво свидетельствовали: дойти до магазина с одной здоровой рукой и все еще ноющим коленом было не просто проблематично, а сродни подвигу.

— Если вас действительно не затруднит... Молоко, хлеб, может, немного йогуртов... что-нибудь несложное... Я потом, конечно, все компенсирую...

— Списком, — мягко, но с той железной твердостью, что не оставляла места для пререканий, прервал он. — В смс. Через полчаса буду.

И снова — он не спросил адрес. Помнил. Точно, как координаты на карте. Положив трубку, Анна впала в легкую панику, метнувшись по квартире, пытаясь одной рукой навести хоть подобие порядка. Зачем? Она же, в конце концов, временно нетрудоспособна! Но какое-то глубоко запрятанное женское начало, дремавшее все эти месяцы, настаивало на том, чтобы не выглядеть в его глазах полной, безнадежной неряхой.

Он приехал ровно через тридцать минут. Звонок в домофон прозвучал для нее громче пожарного набата. Открыв дверь, она застала его на пороге с двумя плотными пластиковыми пакетами в одной руке и... большим глиняным горшком с цветущими белыми гиацинтами в другой. Зрелище было настолько неожиданным и диссонирующим с его суровым обликом, что она на секунду онемела.

— Это... зачем? — растерянно выдохнула она, пропуская его в прихожую.

— Чтобы пахло весной, — просто сказал он, передавая ей пакеты с продуктами и занося цветок в квартиру. — А то у вас здесь пахнет одиночеством. И пылью.

Она замерла на пороге, пораженная не столько самим подарком, сколько хирургической точностью его формулировки. Да, в ее квартире и правда пахло одиночеством. Пахло затхлостью запертых комнат, старой бумагой с чертежей, пылью на забытых на полках сувенирах и несбывшимися надеждами, которые, казалось, имели свой, горьковатый аромат.

Он разулся без напоминания, аккуратно поставив тяжелые ботинки у стены, и встал в одних толстых носках на паркет, выжидающе глядя на нее, пока она отнесла продукты на кухню. Он был в своей привычной темной водолазке и камуфляжных штанах, словно только что вернулся с занятий.

— Можно посмотреть? — он кивнул на ее забинтованное запястье.

Она молча протянула ему руку. Он осторожно взял ее, снова теми самыми мозолистыми, шершавыми, но удивительно аккуратными и уверенными пальцами. Его прикосновение было прохладным и сухим, профессиональным. Он внимательно осмотрел многоцветный синяк, слегка, почти безболезненно нажал в нескольких местах, проверяя, нет ли остаточной отечности или острой боли.

— Заживает, — заключил он, как врач, ставящий диагноз. — Повязку еще дня три поносите, для фиксации. Но двигать уже можно.

— Вы случайно не дипломированный травматолог? — попыталась она пошутить, чтобы разрядить свое смущение.

— Как человек, который видел за свою жизнь больше ушибов и ссадин, чем любой травматолог в городской поликлинике, — ответил он совершенно серьезно, без тени улыбки. Потом его взгляд скользнул вниз, на ее колено, тоже прикрытое повязкой. — С ним тоже все в порядке? Не беспокоит?

— Да, просто царапина заживает. Неудобно, но терпимо.

Он кивнул и, отпустив ее руку, отошел на шаг назад, словно давая ей пространство для маневра, не желая ее стеснять. Неловкая пауза повисла в воздухе. Анна отчаянно соображала, что делать дальше. Этикет предписывал предложить чай, но мысль о том, чтобы делать это одной рукой, ковыляя по кухне под его спокойным, всевидящим и, как ей казалось, оценивающим взглядом, смущала ее до краски на щеках.

— Садитесь, пожалуйста, — наконец выдавила она, указывая на дверь в гостиную. — Я сейчас... чай заварю.

— Я сам, — заявил он, как нечто само собой разумеющееся. — Где у вас чай, заварка, чашки?

Она, немного ошеломленная, показала ему полки, и он, без лишних вопросов и суеты, принялся за дело. Он двигался по ее кухне с той же экономичной, выверенной эффективностью, с какой водил машину и осматривал ее руку. Ни одного лишнего движения,