Пробуждение Оракула - Катерина Пламенная
— За-запястье, — прошептала она, и ее голос предательски дрогнул. — И ко-колено.
Он кивнул, одним движением головы приняв к сведению информацию. — Можно посмотреть?
Она молча, с трудом разжав закоченевшие пальцы, протянула ему левую руку. Он взял ее своими руками. Его пальцы были большими, сильными, покрытыми сетью мелких царапин и старыми мозолями, но прикосновение было на удивление бережным, почти профессиональным. Он осторожно, но уверенно поводил кистью в разные стороны, прощупывая сустав и кости. Боль была резкой, но терпимой.
— Перелома, скорее всего, нет, — заключил он так же лаконично. — Сильный ушиб, вероятно, растяжение связок. Но к травматологу завтра надо. Сможете встать?
— Думаю, да, — сказала она, больше из желания поскорее прекратить это унижение, чем из реальной уверенности.
Он встал, не отпуская ее руки, и помог ей подняться с той же легкостью, с какой поднимал бы пушинку. Она пошатнулась, больно приступив на ушибленное колено. Он мгновенно, почти инстинктивно подхватил ее, дав опереться на себя всем весом. Его рука легла на ее спину, твердая, незыблемая и невероятно надежная, как скала в бушующем море. От него пахло морозным воздухом, кожей кожаных перчаток и чем-то еще, простым, чистым и мужским — дегтярным мылом, может быть. Никакого намека на парфюм или одеколон.
— Машина рядом, — сказал он. — Довезу.
Она хотела отказаться, сказать что-то гордое и независимое о том, что сама справится, дойдет, вызовет такси, но один взгляд на занесенную метелью, темную и безлюдную улицу, на пульсирующую боль в запястье и пронизывающий холод заставил ее умолкнуть. Гордость — плохое топливо для замерзающего тела. Она просто кивнула, сгорая от стыда.
Он помог ей дойти до пассажирской двери, усадил в кресло, пристегнул ремень, словно она была хрустальной вазой, и мягко закрыл дверь. Все действия — четкие, лишенные малейшей суеты. Ни одного лишнего движения, ни одного лишнего слова.
В салоне было тихо, тепло и поразительно чисто. Ни единой соринки, ни случайной бумажки. Пахло свежестью и кожей. Он сел за руль, плавно тронулся. Машина шла уверенно, не буксуя в снежной каше, словно ее вес и мощь были неоспоримым аргументом против любой непогоды.
— Простите, что опоздал, — сказал он, глядя на дорогу, окутанную белой пеленой. — Срочное задание на работе. Не смог предупредить.
Она смотрела на его профиль, освещенный приборной панелью. Он не извинялся, не оправдывался, а констатировал факт. В его тоне не было заискивания, лишь простая, сухая констатация обстоятельств непреодолимой силы.
— Я... я уже думала, вы не придете, — призналась она, и тут же пожалела, ибо это выдавало всю степень ее отчаяния и унижения. — Договорились — значит, приду, — он коротко, на долю секунды, посмотрел на нее, прежде чем вернуть взгляд на дорогу. — Всегда.
Эти два слова — «всегда» — прозвучали с такой железной, непоколебимой простотой, что в них нельзя было усомниться. Это был не красивый жест, не пустая социальная любезность, а принцип. Внутренний устав. Закон, по которому он жил.
Они ехали молча. Анна прислушивалась к своим ощущениям. Физическая боль в запястье и колене потихоньку отступала, сменяясь странным, почти незнакомым и оттого немного пугающим чувством абсолютной защищенности. Этот мужчина, этот незнакомец, излучал такую мощную, спокойную, почти звериную уверенность, что все ее тревоги, обиды, весь ее душевный хлам вдруг показались мелкими, неважными и смешными. Рядом с ним мир словно терял свою хаотичную угрожающую сущность и становился структурированным, предсказуемым и безопасным.
— Вам домой? — спросил он, когда они подъезжали к ее району, без навигатора, словно он знал дорогу наизусть. — Да... — она кивнула, затем добавила: — Спасибо.
Он свернул к ее дому, безошибочно нашел ее подъезд и остановился у самого входа. — Подождите, — сказал он и снова вышел из машины.
Он обошел капот, открыл ее дверь, помог выйти. Держал ее под локоть, без фамильярности, но с твердой опекой, пока она ковыляла к подъездной двери. Снег продолжал падать, оседая на его широких плечах и коротких, колючих волосах, словно сединой.
Она порылась в сумке в поисках ключей, снова чувствуя себя неловко из-за своей беспомощности и замедленных движений. Наконец, нашала связку. — Спасибо вам огромное, Максим. И еще раз простите за такие... нелепые обстоятельства.
Он снова посмотрел на нее своими спокойными, всевидящими серыми глазами. И вдруг, совсем чуть-чуть, уголок его губ дрогнул в чем-то, отдаленно напоминающем улыбку. Не насмешливую, а скорее, понимающую. — Не за что. Падения — это часть пути. Главное — подняться. Он сделал небольшую, многозначительную паузу, и его взгляд скользнул по ее изящной обуви. — И купите себе нормальные зимние ботинки. С рифленой подошвой.
Это прозвучало не как упрек или насмешка, а как деловой, житейский, солдатский совет, выстраданный в полевых условиях.
Она невольно, сквозь остатки слез и обиды, улыбнулась в ответ. — Хорошо. Обязательно.
Он кивнул, удовлетворенный. — Завтра, в девять утра, я буду у подъезда. Отвезу вас в травмпункт.
Анна замерла с ключом, уже вставленным в замочную скважину. — Что? Нет, что вы... Я сама как-нибудь... Не стоит беспокоиться... — У вас ушиблено запястье и колено, — перебил он мягко, но категорично. — Вам будет сложно и больно вести машину или толкаться в переполненном утреннем транспорте. В девять. Я буду здесь.
Он не спрашивал разрешения. Он не предлагал. Он информировал. И в его тоне была такая непоколебимая уверенность в правильности своих действий, что любое сопротивление казалось не просто бессмысленным, но и глупым.
И снова, вместо протеста, она почувствовала лишь огромное, всезаливающее облегчение. Мысль о том, чтобы завтра с этой болью, с распухшей рукой пробиваться через утренний город, толкаться в метро или стоять в очередях поликлиники, приводила ее в настоящий ужас. — Хорошо, — сдалась она, капитулировав с легким сердцем. — Спасибо.
— Спокойной ночи, Анна. — Спокойной ночи, Максим.
Он развернулся и пошел к своей машине, его силуэт быстро растворился в снежной круговерти. Она смотрела ему вслед, пока красные огни задних фонарей не исчезли в белой пелене, а потом медленно, прихрамывая, поднялась к себе в квартиру.
Дома, скинув мокрую, грязную одежду, она осмотрела ссадины на колене и уже изрядно распухшее, покрасневшее запястье. Но физическая боль была ничто по сравнению с кашей в голове, с бурей противоречивых эмоций. Этот вечер прошел совсем не так, как она ожидала, сломав все ее шаблоны. Не было неловкого свидания,
