Реликварий - Александр Зимовец
Надо, наверное, попробовать развлечься. Хоть через силу, что ли? Просто заставить себя на один вечер превратиться в прежнего Германа Брагинского, грозу московских мужей-рогоносцев. Вот только с чего бы начать…
Он огляделся в поисках подходящего объекта. Девица в алом платье разговаривала с чопорной седой дамой, и даже издали было видно, что дама с неодобрением косится на наряд своей молодой собеседницы, выставляющий напоказ прелести немалых размеров.
— Ну, как вы, развлекаетесь? — окликнул Германа голос. Он обернулся и увидел Оболенского с бокалом красного вина в руке.
— Признаться, я… не особенно в настроении развлекаться, — ответил Герман.
— Понимаю вас, однако же, такой вечер… в некотором смысле, это даже необходимо. Для дела.
— Разумеется, и поэтому я здесь.
— Похвально, Герман Сергеевич. Я всегда знал, что на вас можно положиться. Кстати, именно поэтому я считаю, что вам следует встретиться… с некоторыми моими товарищами. У меня будет небольшой вечерок по случаю рождественских праздников, прямо завтра. Приходите, там будут только свои: поиграем в карты, выпьем хорошего вина из моей коллекции.
Шеф жандармов многозначительно улыбнулся.
— Там будет вся ваша… масонская ложа?
— Да тише вы… — Оболенский замахал на него свободной рукой в ужасе, впрочем, скорее притворном. — Какая ложа… так, соберемся с кое-каким друзьями, обсудим… некоторые планы, скажем так.
— Премного благодарен за приглашение. Это честь для меня.
— Я знаю, что вы чувствуете, — сказал вдруг Оболенский. — И хотел бы вам дать совет, как старший — не по чину, а по возрасту.
— Я весь внимание.
— Попытайтесь забыть. Я сам знаю, каково это после множество… приключений найти ту, которую хотелось бы сделать не просто приключением, а частью своей жизни. И знаю — каково ее потерять.
Герман поднял глаза на шефа жандармов с удивлением. Он знал, что Оболенский не женат и, кажется, никогда женат не был. Более того, говорили, что в молодости он был отъявленным ловеласом, да и доныне не исправился, но только теперь старается, чтобы его приключения не становились достоянием общественности: с его высоким положением это несовместимо.
— Возможно, когда-нибудь я расскажу вам эту историю, — произнес Оболенский покровительственно. — А пока — просто наслаждайтесь теми мгновениями, которые дарит жизнь. Не ко всем она так щедра, и бог знает, всегда ли она будет так щедра к вам.
— Слушаюсь! — Герман шутливо щелкнул каблуками.
— Вольно! — Оболенский улыбнулся и отошел к двоим армейским генералам, что-то живо обсуждавшим с бокалами вина в руках.
И Герман отправился искать приключение, но сперва набрел лишь на скучную беседу нескольких господ, которые, в отличие от большинства мужчин в зале, были облачены во фраки, а не в мундиры.
Среди них Герман узнал князя Шервашидзе, тот сразу тоже узнал его и потащил в компанию.
— А это, господа, мой хороший знакомый, господин Брагинский, настоящий герой и рубака!
Несколько смуглых мужчин средних лет уставились на Германа с легким интересом.
Князь стал представлять их Герману
— Господин Атанесян — подрядчик Транскавказской железной дороги. Господин Окромчедлишвили — владелец черноморской верфи. Ахмет Хафисович Ибрагимбеков — владелец восхитительного хрустального завода, поставщик бокалов ко двору Его Величества… да и вот эти, что у вас в руках, это же ваши изделия тоже, да?
— Нет, — проговорил Ибрагимбеков с сильным акцентом, посмотрев свой бокал на свет. — Толстоваты, и вот здесь неровно. Это не мой, это, должно быть, Семеновского завода. Собрание у них заказывает, из экономии.
— Я тут тоже унаследовал село с хрустальным заводом, — Герман иронично улыбнулся. — Правда, боюсь, он не в исправности. Проще говоря, полностью разрушен.
— Это не господина ли Пудовского? — переспросил заводчик. — Я слыхал, с ним вышла какая-то трагедия, и с заводом тоже. Не думал, что вы его родственник.
— Я не совсем родственник, — ответил Герман. — Точнее, совсем не. Но завод достался мне. То, что от него осталось.
— А что с тем чернокожим красильщиком, что служил у Пудовского? Я предлагал ему перейти ко мне за восемь тысяч рублей серебром, но он отказался. Сказал, что никогда не бросит своего хозяина. Может быть, теперь?..
— Боюсь, он погиб.
— Какая трагедия, — Ибрагимбеков покачал головой. — У него был такой необычный стиль, никто из местных так не умеет. Большая потеря. Хоть в Бразилию езжай и ищи там другого такого же.
— А вы, господа, простите, все…? — спросил Герман.
— Оборотни-то? — переспросил Шервашидзе. — Ну, да, они самые. Как видите, наших много нынче подалось в промышленное дело. Открываются большие перспективы, вот хоть бы поставок для армии. Потому нас и сюда зовут. Сами видите, какое общество подобралось: генерал на генерале сидит, и без Транскавказской-то магистрали господина Атанесяна как бы они все были? А его компания сейчас и в Барканских шахтах протягивает рокадную дорогу, верно?
— Это секретные сведения вообще-то, — пробасил длинноносый Атанесян, но с добродушной усмешкой: дескать, здесь-то все свои, я понимаю.
— Так что вы, Герман Сергеевич, ежели хотите свой завод воссоздать, можем оказать поддержку, — проговорил Шервашидзе.
— Боюсь, у меня пока что есть другие дела. Служба, знаете ли.
— Так управляющего вам найдем. Вот, у Ахмета Хафисовича разве не найдется толкового управляющего, который отстроиться поможет?
— Без сомнения, найдется, — с достоинством кивнул Ибрагимбеков.
— Благодарю, господа, — ответил Герман. — И за помощь, и за радушие. Как только со служебными делами разделаюсь, да примусь за поместье, непременно к вам обращусь, а теперь позвольте вас оставить ненадолго?
Дело в том, что за спиной князя Шервашидзе Герман увидел ту самую девицу в алом платье, она тут же отвернулась, стоило Герману на нее поглядеть, но тот успел заметить ее изучающий взгляд. Кроме того, он и ранее замечал, что она с интересом следит за ним взглядом — например, когда он танцевал с баронессой, а она неслась в вальсе с уланским майором, который танцевал, пожалуй, даже получше Германа, но на которого она, кажется, совсем не смотрела к его видимому неудовольствию.
— Позвольте представить: Брагинский Герман Сергеевич, — произнес он, подавая девице руку. Как раз заиграли мазурку, так что повод был самый что ни на есть отличный.
— Виктория Львовна Пушкина, — с достоинством произнесла она, и Герман сразу смекнул, откуда такой дерзкий наряд. Среди потомков знаменитого поэта времен Сопряжения, описавшего битву с демонами в эпической поэме «Маныч», исторически много было богемных персон. И про Викторию он слышал — ее стихи, порой достаточно откровенные, то и дело появлялись в рукописных сборниках рядом с любимыми им экстатистами. Впрочем, отец ее, Лев Андреевич
