Реликварий - Александр Зимовец
У молодого, свежеиспеченного штаб-ротмистра из захудалого рода при виде всего этого великолепия должна была бы закружиться голова, но у Германа она не закружилась — не в том он был состоянии духа.
Впервые после происшествия на Кузнецком мосту он вышел в свет, и предпочел бы не выходить вовсе. Бледное, глядящее в потолок лицо Ариадны Уваровой являлось ему во снах практически каждую ночь. В каждом из этих снов он сперва получал надежду ее спасти, затем утрачивал ее, а потом и вовсе просыпался, осознавая, что ее больше нет.
Он и рад был бы забыться, но не выходило. Начальство сперва оставило его в покое на некоторое время и дало побыть одному, и он то сидел в своей новой петербургской квартире, толком еще необставленной, то выбирался пройтись по улицам столицы — просто шел, не разбирая дороги. Один раз съездил к Карасеву, напился с ним в простом трактире чуть не до чертей, но легче не стало.
И вот на днях он получил приглашение на Рождественский бал с запиской от Оболенского, гласившей, что явка туда обязательна, так как он включен в список на получение награды лично из рук императора.
Между тем, пока он справлялся со своим горем, события шли своим чередом. В Москве отстраивался целый квартал, а место начальника Московского управления Корпуса занимала теперь никто иная, как Татьяна Владимировна Ермолова. Первая женщина-полковник в истории Корпуса жандармов, да еще и при такой должности.
Большой процесс против разгромленной Святой дружины готовился в глубокой тайне, сообщать газетам о раскрытом крупном заговоре, да еще и не революционном, а консервативном было строжайше запрещено, да те и сами отлично знали, о чем можно писать, а о чем нельзя.
Оболенский, по слухам, пользовался теперь большим доверием императора. Шепотом поговаривали, что его могут переместить в кресло начальника Третьего отделения, что станет уже знаком высшего расположения, а шефом жандармов сделать кого-то из его ставленников. Это значило бы, что две тайные службы окажутся фактически в одних руках.
Разумеется, такое было не по нраву Апраксину, да и много кому еще. Приходилось все время ждать удара, и неизвестно с какой стороны. Впрочем, пока что никакого удара не было, а был просто рождественский бал, на котором гости в черных и синих мундирах просто вели светские беседы и обменивались любезностями.
Заиграл стремительный вальс. Недавно в моду вошли живые оркестры, заменившие собой магические записи. Приглашать живых музыкантов считалось элитарным и утонченным, ну, а здесь, конечно же, блистал военный оркестр — прекрасно сыгранный.
Оглядевшись по сторонам, Герман заметил, что на него обращено немало взглядов: кого бы ему пригласить? Откровенно говоря, танцевать ему не хотелось, но и сидеть букой в углу, когда на тебя так смотрят, было глупо. Он совсем было остановил свой выбор на высокой статной девице с полуоткрытыми пухлыми губами, наряженной в эффектное алое платье, но тут заметил в толпе знакомое лицо.
В десятке шагов от него стояла, сложив руки на груди, баронесса фон Аворакш в минималистичном черном платье. Герман сделал шаг ей навстречу, затем подошел и поклонился. Баронесса с легкой улыбкой положила ладонь ему на плечо.
За ее спиной Герман заметил устремленный на него взгляд, полный ненависти, и вздрогнул. Рядом вальсировала с незнакомым ему адмиралом Галатея Уварова. Герман слышал, что после случившегося свадьбу ее с Волконским перенесли, так как нынче она была в трауре. Но не отменили. И траур не помешал ей явиться на бал в собрание, да еще в довольно открытом зеленом платье.
Герман предпочел отвернуться и более с ней глазами не встречаться.
— Не ожидал вас здесь встретить, — сказал ей Герман, когда они понеслись по залу в танце.
— Меня можно встретить в самых неожиданных местах, — проговорила она со своей обычной загадочной интонацией.
— Разве кто-то из ваших близких в военной службе?
— Вы ведь тоже не в военной службе, ваше благородие, — она слегка хохотнула. — Что до моих близких… тут все зависит от того, кого именно таковыми считать.
Герман не нашелся, что ей на это ответить, и несколько тактов они провальсировали молча.
— Вы удивительно быстро растете в чинах, — проговорила она. — Кажется, в нашу прошлую встречу вы были еще корнетом.
— Я думаю, обстоятельства нашей последней встречи позволяли предположить, что я получу повышение, — Герман усмехнулся.
— Безусловно, история была драматичная, — баронесса наклонила голову чуть набок. — А ведь признайтесь: вы тогда остались живы исключительно благодаря мне.
— Разумеется, и ничто не сможет умалить моей признательности, — Герман легка поклонился.
— О, для вас, как и для многих мужчин, это пустые слова, — она слегка дернула головой. — Вы даже не посетили меня с тех пор.
— Видите ли, мадемуазель, для этого были серьезные препятствия. Я был переведен в провинцию, и только нынче имею счастье располагать своим временем в столице.
— Как печально. Ну, надеюсь, теперь ваша карьера пойдет в гору. Штаб-ротмистр в этаком-то возрасте! Заходите как-нибудь ко мне на маскарад.
— Боюсь, прошлый маскарад, я вам испортил.
— Что? Вы? Напротив, вы же понимаете, что без вас… могли бы случиться осложнения куда хуже. Вы тоже меня спасли, так что мы квиты. А видеть вас мне бы хотелось, тем более, у меня есть основания полагать, что у нас с вами скоро будет одно общее дело.
— В самом деле? Вы знаете больше меня, баронесса.
— Естественно. Я всегда знаю больше всех, и только поэтому не потеряла ни состояния своего, ни жизни.
Она обольстительно улыбнулась и отошла от Германа к компании светских дам, щебетавших о чем-то возле раскрытого окна.
Герман же отошел к буфету и спросил себе стакан сельтерской воды. Что именно ей известно о его грядущей работе? Формально Герман был переведен в Петербург для назначения на должность начальника отделения контроля за расследованиями внешних воздействий. Но по личным обстоятельствам в должность свою пока не вступил и никаких конкретных поручений не имел. Каким образом эта интриганка смогла что-то узнать, чего он сам не знает?
Впрочем, гадать было бесполезно. Шпионские сети баронессы раскинулись широко, и кто знает, нет ли ее доброжелателей даже в верхушке заговора? Да и не состоит ли в нем она сама? В конце концов, она ведь слишком много знает о том, что произошло в Залесском. И прекрасно осведомлена о том, сколько стоят эти сведения.
Герман отошел со своим стаканом к огромному окну, за котором кружились крупные снежные хлопья — словно тоже вальсировали. Когда это с ним произошло, что для него встреча
