Режиссер из 45г IV - Сим Симович
Владимир достал блокнот. Золотая ручка «Parker» зависла над бумагой. На чистом листе появилось первое слово: «Дизайн». Затем второе: «Диктатура».
Если заводы не умеют делать красиво, телевидение заставит. Картинка станет первичной. Сначала будет создан образ вещи — идеальной, желанной, сексуальной. А потом этот образ будет навязан промышленности под угрозой народного гнева.
«Горизонт» станет витриной несуществующего магазина. И этот магазин должен открыться в реальности, иначе вся конструкция рухнет под тяжестью розовых панталон.
Владимир Игоревич откинулся на спинку сиденья. Взгляд стал холодным и расчетливым. Жалость к униженным женщинам в ГУМе трансформировалась в холодную решимость главного конструктора реальности. Эпоха аскетизма закончилась. Начиналась эпоха принудительного комфорта.
Секретный этаж Останкинского телецентра, отсутствующий на планах БТИ и в штатном расписании, встречал посетителей стерильной, режущей глаза белизной. Здесь не было привычных ковровых дорожек, дубовых панелей и портретов вождей. Стены, пол и потолок сливались в единое, светящееся пространство, напоминающее интерьеры космической станции из фантастических романов Ефремова. Воздух пах не пылью и табаком, а озоном, дорогим растворителем и свежим кофе.
В центре огромного зала, заставленного чертежными кульманами и столами для макетирования, собралась пестрая, испуганная публика. Владимир Игоревич лично отбирал кадры для КБ «Будущее». В группу вошли не заслуженные конструкторы с орденами, привыкшие штамповать трактора, а изгои советской индустрии. Абстракционисты, чьи выставки разгоняли бульдозерами. Стиляги-модельеры, шьющие яркие пиджаки в подпольных ателье. Студенты Строгановки, отчисленные за «низкопоклонство перед Западом».
Люди жались друг к другу, ожидая ареста или проработки. Вместо милиции в зал вошел Леманский. В руках Архитектор держал сверток из грубой оберточной бумаги.
Владимир подошел к центральному столу, покрытому белоснежным пластиком. Сверток с глухим стуком упал на поверхность. Бумага развернулась. На всеобщее обозрение выпали те самые грязно-розовые панталоны, купленные час назад в ГУМе. Уродливое изделие советской легкой промышленности выглядело на фоне футуристического интерьера как кусок сырого мяса в операционной.
— Вот это, — голос Владимира прозвучал спокойно, но от холода интонации художники вздрогнули, — лицо нашей эпохи. Не спутник. Не балет. А вот эти штаны с начесом, за которые женщины дерутся в очередях.
Леманский обвел взглядом присутствующих.
— Страна научилась расщеплять атом. Страна строит гигантские плотины. Но страна не может сшить красивое белье и сделать удобный утюг. Быт убивает идеологию. Серость съедает душу. Задача присутствующих — изменить реальность.
Из толпы вышел молодой парень в вельветовом пиджаке и очках в роговой оправе — талантливый промдизайнер, прозябавший в бюро по проектированию сеялок.
— Изменить реальность? — переспросил юноша, опасливо косясь на панталоны. — Но заводы связаны ГОСТами. Оборудование устарело. Технологи не пропустят сложные формы. Пластмасс нет. Красителей нет. Мы можем нарисовать космос, но промышленность выдаст вот это…
Дизайнер ткнул пальцем в розовый трикотаж.
— Промышленность никого не интересует, — жестко оборвал Владимир Игоревич. — Здесь собрались не инженеры-технологи. Здесь собрались сказочники.
Архитектор подошел к чистому листу ватмана, закрепленному на кульмане. Взял толстый черный маркер.
— КБ «Будущее» не занимается внедрением. КБ создает миф. Требуется нарисовать мир, которого нет. Холодильник, похожий на «Кадиллак», а не на сейф. Пылесос, выглядящий как луноход. Платье, достойное Жаклин Кеннеди, но с биркой «Большевичка».
— Но это обман! — воскликнула девушка с высокой прической «бабетта» и густо накрашенными ресницами. — Если показать людям то, чего нельзя купить, начнется бунт!
— Начнется спрос, — парировал Леманский. — Ажиотажный, бешеный спрос. Сначала создается Картинка. Образ. Мечта. Этот образ транслируется на сто миллионов экранов. Женщины увидят кухню будущего. Мужчины увидят приемник, который приятно взять в руки. Люди захотят эти вещи. И тогда…
Владимир сделал паузу, наслаждаясь эффектом.
— И тогда неповоротливым министрам придется это сделать. Госплан прогнется под диктатурой эстетики. Мы не будем ждать, пока заводы дорастут до дизайна. Мы заставим заводы бежать за картинкой, высунув язык.
Архитектор схватил маркер и размашистым движением перечеркнул воздух.
— Забудьте про экономию материалов. Забудьте про «технологичность». Рисуйте так, чтобы вещь хотелось украсть. Чтобы вещь хотелось облизнуть. Эротика потребления. Секс в линиях корпуса. Глянец, хром, яркие цвета. Советский человек должен захлебнуться цветом.
Слова упали на благодатную почву. В глазах изгоев, привыкших рисовать плакаты «Слава труду» и проектировать крышки для люков, загорелся огонь. Этим людям предложили не просто работу. Людям предложили стать демиургами новой, глянцевой вселенной.
Закипела работа. Атмосфера в зале мгновенно изменилась. Исчез страх. Появился азарт — пьянящий, творческий, безумный. Зашуршала бумага. Заскрипели карандаши и фломастеры, специально выписанные из-за границы.
Парень в вельветовом пиджаке схватил уголь и начал набрасывать эскиз стиральной машины. Но это был не привычный бак с винтом. На бумаге рождался обтекаемый, космический агрегат с круглым иллюминатором, похожим на глаз циклопа. Корпус сиял хромом и белой эмалью.
Рядом девушка-модельер, забыв о прическе, лихорадочно кроила прямо на манекене кусок ярко-алой ткани. Ножницы лязгали, отсекая лишнее, уничтожая мешковатость, создавая силуэт, подчеркивающий талию и грудь. Рождался стиль «советский нью-лук» — вызывающий, дерзкий, буржуазный по форме, но социалистический по прописке.
Владимир Игоревич ходил между столами, наблюдая за рождением иллюзии.
— Смелее! — подстегивал Архитектор. — Почему тостер квадратный? Сделать обтекаемым. Добавить цвет. Пусть будет оранжевым. Пусть кричит о радости жизни.
На соседнем столе рождался макет транзисторного приемника. Вместо унылого кирпича из черного карболита художник лепил из пластилина изящную, карманную вещицу мятного цвета с золотой шкалой настройки. Вещь, которую хочется держать в руках. Вещь-игрушку.
— Это невозможно отлить в формы, — пробормотал автор макета, глядя на творение с восторгом и ужасом. — Слишком много поднутрений. Пресс-форма будет стоить миллионы.
— Плевать на стоимость, — Владимир взял пластилиновый макет. Тяжесть прототипа приятно холодила ладонь. — В кадре это будет выглядеть божественно. А как это сделают в металле — головная боль товарища Коржакова.
К вечеру стерильный зал превратился в выставку достижений несуществующего хозяйства. Стены были увешаны эскизами. На столах стояли макеты техники, достойной двадцать первого века. Это был СССР, которого не было, но который теперь обязан был появиться.
Мир розовых панталон был приговорен к смерти здесь, среди обрезков ватмана и запаха маркеров. Леманский смотрел на нарисованный мир и понимал: это оружие страшнее ядерной бомбы. Бомба разрушает города. Красивая вещь разрушает идеологию аскетизма. Сегодня в КБ «Будущее» был запущен вирус потребления, и вакцины от этого вируса у старой гвардии не существовало.
Владимир подошел к окну, за которым сгущалась реальная, серая московская ночь. В стекле отражались яркие пятна эскизов за спиной. Диктатура Уюта начала
