Режиссер из 45г IV - Сим Симович
— Вы играете с огнем, Владимир, — Шепилов постучал пальцем по столу. — Сейчас не пятьдесят второй год, но бдительность никто не отменял. Ваша «латышка» слишком хороша в кадре. Слишком убедительна. Люди пишут, что она говорит о физике так, будто это поэзия. А у нас поэзия должна быть направлена на созидание коммунизма, а не на любование искрами в темной комнате.
Леманский наклонился вперед, понизив голос.
— Дмитрий Трофимович, давайте говорить откровенно. Это письмо — не от академиков. Это письмо от тех, кто боится, что через год их монополия на «правильную истину» закончится. Они боятся, что телевидение станет слишком популярным, слишком живым. Мои коллеги с «Мосфильма» очень не хотят, чтобы у них появился конкурент, которого нельзя вырезать монтажными ножницами.
Шепилов откинулся в кресле, рассматривая Леманского как сложную шахматную задачу.
— Вы умны, Владимир Игоревич. Слишком умны для простого режиссера. Но поймите и меня. Я ваш щит перед Никитой Сергеевичем. Но если этот щит начнут пробивать со всех сторон доносами о «космополитизме», я не смогу вас защищать вечно. Нам нужен баланс.
— Я дам вам баланс, — быстро ответил Владимир. — Следующий выпуск будет посвящен русской инженерной школе. Но я сделаю это так, что зритель будет гордиться не по приказу, а по велению сердца. Я приглашу в студию живого конструктора с завода, и он расскажет, как он строит лучшие в мире станки. Не по бумажке, а своими словами. Это и будет лучшая идеология.
Шепилов долго молчал, барабаня пальцами по подлокотнику. Гул тишины в кабинете нарастал. Наконец он взял письмо и медленно убрал его в нижний ящик стола.
— Хорошо. Работайте. Но учтите: к вам прикрепят консультанта от Комитета по радиовещанию. Некоего Короткова. Он будет вычитывать сценарии. Не спорьте с ним по мелочам, Владимир. Отдайте ему форму, чтобы сохранить суть. И… присмотрите за своей Хильдой. Пусть в следующем эфире на ней будет значок ударника труда или хотя бы меньше этого «европейского лоска».
Владимир поднялся, чувствуя, как внутри закипает холодная ярость, которую он привык прятать за маской вежливости.
— Я вас услышал, Дмитрий Трофимович. Мы сделаем всё, чтобы наука выглядела… патриотично.
— Идите, Леманский. И помните: телевидение — это не только ваше окно в мир. Это еще и глазок, через который мир смотрит на вас.
Владимир вышел из кабинета, чувствуя тяжесть в плечах. Он понимал, что первая трещина в его «безопасном мире» появилась именно сейчас. Кляуза на столе — это только начало. Система начала пробовать его на прочность, и простого послезнания здесь могло не хватить. Ему нужно было переиграть их на их же поле, используя телевидение как щит, который невозможно будет пробить, не разрушив саму веру людей в новую, светлую жизнь.
Он спустился по широкой лестнице, вышел на воздух и глубоко вздохнул. Москва жила, не подозревая, что в тишине кабинетов на Старой площади уже начался отсчет времени для его самого дерзкого проекта. Владимир знал: Коротков — это только первый «хвост». Но он также знал, что у него есть то, чего нет у доносчиков — любовь миллионов, которые в следующий четверг снова сядут у экранов, ожидая чуда. И это чудо он им обеспечит, чего бы ему это ни стоило.
* * *
Студия на Шаболовке встретила Владимира непривычным напряжением. Запах канифоли и пыльных декораций теперь смешивался с едким ароматом дешевых папирос «Беломор», которые методично дымили в углу аппаратной. Виновником этого амбре был Коротков — человек в невзрачном сером пиджаке, чье лицо обладало той самой специфической стертостью, которая отличает профессиональных бдителей чистоты рядов. Он сидел за пультом, положив перед собой красный карандаш, и медленно, с расстановкой, листал сценарий вечернего выпуска.
Хильда стояла в центре павильона, застыв рядом с установкой для демонстрации электролиза. Ее пальцы, обычно уверенно порхавшие над приборами, сейчас неподвижно лежали на краю стола. Степан, стоявший за камерой, свирепо жевал губу, и Владимир видел, как оператор то и дело бросает на Короткова взгляды, какими на фронте провожают вражеского корректировщика.
— Владимир Игоревич, — голос Короткова был сухим, как треск старого реле. — Вот здесь, на пятой странице. Хильда Карловна говорит о «всемирном законе сохранения энергии». Слово «всемирный» мы заменим на «фундаментальный», а далее добавим абзац о том, что именно в работах наших ученых этот закон нашел наиболее полное и правильное материалистическое обоснование.
Владимир вошел в аппаратную, мягко прикрыв за собой дверь. Он встал за спиной цензора, глядя на страницы, уже испещренные кровавыми пометками.
— Михаил Петрович, — голос Леманского звучал вкрадчиво и спокойно. — Это научная программа. Терминология подбиралась так, чтобы школьник пятого класса не заснул через три минуты. Если мы начнем вставлять туда политическую философию каждые два предложения, ритм передачи рассыплется. Зритель почувствует фальшь.
Коротков медленно повернулся, подняв глаза. В них не было злобы — только бесконечная, тупая уверенность в своей правоте.
— Зритель, Владимир Игоревич, должен чувствовать не ритм, а уверенность в приоритете социалистической науки. Ваша… сотрудница… — он кивнул в сторону Хильды, — слишком увлекается теорией. А теория без классового подхода — это путь к идеализму. Вот, например, описание опыта. Вы собираетесь показывать разложение воды. Почему бы не упомянуть, что эта технология ляжет в основу наших будущих гидроэлектростанций пятилетки?
Владимир почувствовал, как за стеной, в студии, Хильда едва заметно вздрогнула. Она слышала каждое слово через открытую связь. Для нее, привыкшей к чистоте физической формулы, это было сродни осквернению храма.
— Михаил Петрович, — Владимир наклонился к самому уху цензора, понизив голос до доверительного шепота. — Вы правы. Совершенно правы. Приоритет — это важно. Но давайте сделаем хитрее. Если мы вставим эти лозунги в середину, когда Хильда будет говорить о напряжении в цепи, зритель их пропустит мимо ушей. А вот если мы начнем программу с мощного вступления о мощи советской мысли, а закончим — цитатой о светлом будущем, где наука служит народу, то всё, что будет внутри, воспримется как доказательство этой мощи. Понимаете? «Сердце» опыта останется чистым, а «рамка» — безупречно идеологичной.
Коротков задумался, вертя в руках карандаш. Логика Леманского была ему понятна: отчетность требовала ярких лозунгов,
