Режиссер из 45г IV - Сим Симович

— Сигнал пошел! — донесся радостный вопль Сазонова из коридора.

Владимир подошел к Прохоровичу, который всё еще сидел на ящике. Режиссер бережно поправил инженеру воротник халата.

— Завтра утром, Иван Прохорович, вы напишете заявление об уходе по состоянию здоровья. А если нет — я найду тот самый кабель с остатками кислоты. Свободны.

Леманский развернулся и пошел к студии. Хильда и Степан следовали за ним. Они были грязные, измотанные, но в их глазах горело пламя людей, которые только что вышли из рукопашного боя победителями.

— Через три минуты — в кадр, — бросил Владимир Хильде. — Степа, за камеру. Умойся только, а то зритель решит, что у нас в студии шахта.

Он вошел в аппаратную за секунду до включения красной лампы. Коротков, сидевший там всё это время, подозрительно посмотрел на запыленного Леманского.

— Технические неполадки? — сухо спросил цензор.

— Профилактика, Михаил Петрович, — улыбнулся Владимир, вытирая руки платком. — Просто выдуваем пыль из системы. Чтобы картинка была чище.

Красный глаз камеры Степана вспыхнул. Хильда, чудом успевшая смыть сажу и накинуть белый халат, плавно вошла в кадр. Четвертая сцена подошла к концу, когда сигнал улетел в небо Москвы, пробившись сквозь предательство и медь. Леманский понимал: «старые львы» нанесли удар, но он выстоял. Однако теперь он знал — на Шаболовке ему нужны не просто сотрудники, а личная гвардия.

* * *

Гроза над Москвой разразилась внезапно, обрушив на раскаленный асфальт потоки тяжелой воды. Владимир стоял в кабинете на Покровке, глядя, как капли разбиваются о стекло, за которым в неверных вспышках молний проступали очертания высотки на Котельнической. На столе, рядом с наградным пистолетом, лежали разобранные детали затвора и пропитанная маслом ветошь. Чистка оружия была для Леманского медитацией, способом привести мысли в порядок, когда мир вокруг начинал слишком сильно вибрировать от напряжения.

В дверях появилась Алина. В руках она держала пачку конвертов — вечернюю почту, которую принес управдом. Ее лицо, обычно светлое и спокойное, сейчас казалось застывшим. Она молча положила письма на край стола, поверх чертежей новой студии.

— Среди восторженных отзывов и просьб прислать автограф Хильды… было вот это, — Алина указала на конверт из грубой серой бумаги без обратного адреса.

Владимир отложил вороненый ствол и взял письмо. Внутри был лишь вырезанный из газеты заголовок его недавнего интервью, перечеркнутый жирным крестом, и короткая, набранная из печатных букв фраза: «Высоко взлетел — больно падать. Помни о небе, Икар».

— Это почерк тех, кто не умеет писать доносы, но умеет бить в спину, — ровно произнес Владимир, бросая листок обратно на стол. — Пырьев и компания перешли от театральных угроз к уличным методам.

В гостиной послышались шаги. Вошли Степан и Хильда. Оператор всё еще был в той же рубашке с закатанными рукавами, на которых виднелись следы копоти после ремонта фидера. Хильда присела на край кресла, сложив руки на коленях. В этой тишине, нарушаемой только раскатами грома, чувствовалось, что «безопасный мир», который Владимир строил три года, дал глубокую трещину.

— Мы больше не просто снимаем кино, Володя, — Степан посмотрел на друга, и в его взгляде не было страха, только тяжелая решимость. — Сегодня на Шаболовке они пытались нас сжечь. Завтра они подрежут тормоза у твоего «ЗИМа» или «случайно» уронят софит на Хильду. Это война.

Владимир подошел к окну, заложив руки за спину.

— Они совершили тактическую ошибку, — тихо сказал он. — Они думают, что я — это только мои связи в Кремле и мой орден. Они не понимают, что телевидение — это не павильон. Это прямая связь с миллионами. Если завтра я исчезну — это будет не просто новость, это будет национальная трагедия, которую нельзя будет замолчать.

Он обернулся к команде. В свете очередной молнии его фигура казалась вылитой из чугуна.

— Нам нужно сменить тактику. Оборона в подвалах Шаболовки закончена. Мы переходим к политике «открытых дверей».

— Что ты задумал? — Алина подошла к нему, коснувшись его ладони.

— Я запускаю новую программу. Прямые встречи в студии с теми, кого нельзя тронуть. Завтра я предложу Шепилову пригласить в эфир Хрущева или кого-то из Политбюро. Не для доклада, а для человеческого разговора. Я сделаю телевидение личной игрушкой власти, их главным рупором. Когда вождь поймет, что его популярность зависит от наших ламп и микрофонов, любой, кто поднимет руку на Леманского, будет объявлен врагом государства.

Хильда подняла голову.

— Ты хочешь сделать нас неприкосновенными через службу системе? Но это… это еще более опасная клетка, Владимир.

— Это щит, Хильда. Единственный щит, который работает в этой стране. Мы станем слишком заметными, чтобы нас можно было убрать в тишине. Мы станем лицами, которые знает каждый ребенок.

Владимир взял со стола наградной пистолет, быстро и четко собрал его, загнав обойму до характерного щелчка. Звук металла в тишине кабинета прозвучал как точка в споре.

— Степа, завтра начинаем отбор охраны для студии. Ни одного человека со стороны, только проверенные фронтовики. Хильда, готовь выпуск о космических скоростях. Аля… — он посмотрел на жену, — твои декорации должны стать еще величественнее. Мы строим не просто студию, мы строим тронный зал новой эпохи.

Гроза начала уходить, оставляя после себя свежесть и запах мокрой пыли. Владимир смотрел на экран выключенного телевизора, в котором отражалась их маленькая группа. Он знал, что четвертый том его жизни в СССР превращается в триллер, где ставкой является не только прогресс, но и жизнь. Но он также знал, что человек из будущего никогда не проигрывает тем, кто живет прошлым.

— Идите отдыхать, — скомандовал он. — Завтра мы проснемся в другой реальности. Мы больше не просим места под солнцем. Мы сами становимся этим солнцем.

Когда друзья ушли, Владимир долго сидел в темноте кабинета, глядя на «Щит Вещего Олега». Он понимал, что старая защита больше не действует. Наступило время меча. И этим мечом будет каждый кадр, улетающий с Шаболовки в небо Москвы.

Глава 5

Утро на Шаболовке выдалось холодным, пропитанным запахом мокрого бетона и тяжелого мазута. Владимир Игоревич Леманский стоял в центре технического зала, заложив руки за спину. Его длинное