Жизнь между строк. Книги, письма, дневники и судьбы женщин - Барбара Зихерман

Текстильная комната получила наибольшую известность, но женщины и мужчины также демонстрировали свои навыки в комнатах керамики, обработки металлов, зерна, дерева и переплетения книг, в некоторых случаях обучая этим навыкам детей, которые затем продавали свои изделия ручной работы посетителям[731]. По возможности работа Музея труда была интегрирована с занятиями в поселении по столярному делу, плетению корзин и т. п. Выходя за рамки традиционных методов обучения и получения знаний, музей пытался разработать методы, более подходящие для постоянно сменяющих друг друга гостей Халл-хауса. В целом и тематика – работа, – и интерактивный подход музея были исключительно инновационными для того времени. Его акцент на сохранении культур иммигрантов был направлен на то, чтобы противостоять более безжалостным силам ассимиляции, распространенным в американском обществе.

Аддамс возлагала большие надежды на Музей труда. Как и Дьюи, и другие реформаторы, обеспокоенные ухудшением условий труда, которое сопровождало индустриализацию, Аддамс искала способы сделать труд более значимым[732]. Она надеялась, что, осознав свое место в историческом процессе, в ходе которого станки заменили ручное производство, молодые люди смогут лучше понять собственный труд, а у старших иммигрантов появится пусть мимолетный, но шанс заслужить уважение, особенно со стороны своих детей. Действительно, больше всего Аддамс вдохновляла возможность сократить культурный разрыв между иммигрантами и их детьми, рожденными в Америке. Она часто рассказывала щемящие, но в конечном счете обнадеживающие истории, когда дети, которые раньше стыдились поведения родителей, к которому те привыкли в Старом Свете, начинали относиться к ним с уважением после того, как видели, что их навыки высоко ценят в Музее труда[733].

Это был иной тип культурного разрыва, чем тот, который волновал ее во время основания Халл-хауса. Однако, превращая иммигрантов в учителей, а не просто получателей культуры, Музей труда также устранял пропасть между классами, с которой она начинала свою работу. Конечно, тип культуры, которой они обучали – и которую имела в виду Аддамс, – был больше похож на антропологическое понятие, чем на литературную культуру, которую она представляла себе вначале. Такая эволюция мышления стала результатом многих лет жизни в этом месте. Эта культура не ограничивалась высоким искусством. Теперь, как и предполагала сама концепция Музея труда, Аддамс придерживалась мнения, что «культура – это понимание издревле сложившихся занятий и мыслей людей, искусств, которыми они утешались в труде, поэзии, в которую они вложили свои стремления. Человеческое не обязательно значит окультуренное, но всегда что-то глубоко любимое и испытанное многими поколениями»[734].

Усилия музея, направленные на повышение уважения к физическому труду, его прославление ремесел и акцент на проблемах, связанных с изменением методов производства, отличали его от других программ той эпохи, которые внушали представителям малообеспеченных групп населения, что их место в низах общества. Его образовательная программа больше соответствовала подходу Джона Дьюи к ручному труду как средству интеграции интеллектуальной и физической деятельности, чем программам промышленного образования, которые предлагали предприниматели[735]. Однако, как отмечают критики, конечной целью Музея труда было не бросить вызов капиталистической системе, а сделать ее более терпимой[736].

Удалось ли программе достичь своих целей? Мы мало что знаем о ее долгосрочном влиянии на жизнь людей. Но даже если прядильщицы, которые показывали ушедшие в прошлое навыки, или рабочие, которые наблюдали за ними, и обрели, как надеялась Аддамс, лучшее понимание своего места в цепочке производства, маловероятно, что эти знания повлияли на их отношение к своей работе или принесли им удовлетворение от этой работы. Хотя эта часть задумки может показаться чрезмерно наивной, у нее могли быть и менее интеллектуальные преимущества. Людям, оторванным от родной культуры, возможность продемонстрировать свои навыки и рассказать историю своей жизни американским посетителям могла доставить непривычные моменты удовольствия и даже усилить чувство собственной значимости. А если в результате они ощущали меньшую отчужденность от своих американизированных детей, как полагала Аддамс, это уже было немалым достижением. Такие попытки остановить эрозию иммигрантской культуры и связанных с ней ценностей не могли противостоять давлению американизации, как внутреннему, так и внешнему, но для некоторых людей они могли сделать жизнь более приемлемой. В этом отношении достижения Музея труда, возможно, не так сильно отличаются от достижений занятий по литературе.

Представив свою жизнь на суд общества в автобиографии «20 лет в Халл-хаусе», опубликованной в 1910 году, Аддамс много говорила о чувстве вины за то, что путала воспитание с добродетелью. Выступая в роли реформатора и социального критика, она подчеркивала, насколько далеко отошла от культурных идеалов своей юности, по крайней мере тех, что были выражены в девизе, который висел на стене шахматного клуба Рокфордской женской семинарии: «Разница между ученым и неучем такая же, как между живым и мертвым»[737]. Признавая свою вину, Аддамс не отвергала литературную культуру: она отвергала только приравнивание культуры к личным достоинствам и моральным качествам. Она не отказывалась от культуры, а считала ее потенциально преобразующей силой. Искусство было средством не побега от реальности, а социальной связи. Проблема, как она ее видела, заключалась в том, как лучше всего стимулировать творческий потенциал каждого человека в социально конструктивном направлении. Она пришла к выводу, что для большинства людей, живущих по соседству, театр и другие формы развлечений вне рамок формального образования лучше всего служили этой цели. Но для представителей своего класса она по-прежнему считала чтение мощным стимулом социальной регенерации.

В своем наилучшем проявлении, как она заметила, искусство может освободить людей от эмоциональной изоляции и помочь построить мосты между представителями разных классов. Опираясь на мнение Толстого об искусстве как о заражении, Аддамс подчеркивала его эмоциональную силу: «Искусство помогает нам понять и почувствовать то, что может быть непостижимо и невыразимо в форме аргумента»[738]. Благодаря своей способности трогать людей, искусство может поднять человека над самим собой, позволяя ему представить себе опыт других. В частности, романы, позволяя читателям «видеть дальше, бесконечно узнавать всевозможных людей», помогают «широкому познанию человеческой жизни», которое дает людям возможность «найти родственные связи со всеми людьми». Такое творческое взаимодействие, как она считала, было первым шагом на пути к пробуждению общественной совести и, следовательно, к поиску средств от социальных недугов: «Мы знаем, что бо́льшая часть бесчувственности и жестокости в мире происходит из-за отсутствия воображения, которое не позволяет нам осознать опыт других людей»[739].

Джейн