Когда осядет пыль. Чему меня научила работа на месте катастроф - Роберт А. Дженсен
Иногда меня спрашивают, почему меня не мучат кошмары или почему я не превратился в одинокого, обозленного на весь свет горемыку. Ну, прежде всего, время еще есть. Как я указывал выше, травма может быть кумулятивным процессом. Да, я устал, но полагаю, что умею разделять свою жизнь потому, что моя работа привносит элемент смысла в хаос и снабжает страдающих людей символикой, помогающей пройти через самые суровые жизненные испытания. По крайней мере, я надеюсь, что это так. Мне кажется, я действительно в какой‑то мере помогаю людям, возвращая им их покойных близких, или облегчаю их страдания. Терпеть не могу смотреть на человеческие страдания: это бесполезно и никому не нужно. А с практической точки зрения я помогаю компаниям восстановить доверие к их услугам, в предоставлении которых, как и в любом другом рискованном деле, случаются оглушительные сбои.
Некоторые люди опасных профессий становятся зависимыми от адреналина. Я не отношусь к их числу. Я не скучаю по своей работе, когда не выполняю ее. Она утомительна и трудна. Приходится раз за разом пускаться в долгие объяснения. К тому же через час после возвращения домой тебе могут позвонить, и ты отправишься на место другой катастрофы, унесшей сотни, а то и тысячи жизней.
В то же время у меня есть что‑то вроде зависимости от экстремальных видов спорта, которыми я занимаюсь в свободное время. Мне нравятся прыжки с парашютом, альпинизм, кайтсёрфинг, подводное плавание с аквалангом и велосипедный спорт. В основном это одиночные виды, потому что большую часть своего рабочего времени я провожу в исключительно тесном взаимодействии с людьми, переживающими самые страшные и болезненные моменты жизни. И даже в этих достаточно опасных одиночных занятиях я стараюсь минимизировать риски. Погружения с аквалангом я совершаю в одиночку, хотя среди дайверов это не приветствуется: я сертифицированный дайвмастер[55] и тщательно контролирую время погружения, глубину и запас воздуха, а также использую все необходимое снаряжение. В общем, ныряю в свое удовольствие, но управляю рисками.
Самое неприятное – цена, которую приходится платить моей семье. Я знаю, что жить со мной непросто. Все всегда наготове, телефонные звонки раздаются в любое время суток и при любых обстоятельствах. Планы рушатся, и, когда я уезжаю, неизвестно, вернусь ли я на следующей неделе или в следующем месяце. Эти трудности сопровождали мой первый брак, и во втором легче не стало. Порой мне кажется, что я трачу слишком много времени на решение чужих проблем и не уделяю должного внимания моей жене. Он на такое не подписывался. Поэтому я стал тратить гораздо больше времени на проведение тренингов и обучение новых кадров. Мне нужно, чтобы те, кто придет нам на смену, знали свое дело лучше, чем я сам, потому что много раз я оставался в живых исключительно благодаря везению. Я не хочу, чтобы мои последователи полагались на удачу или учились на собственном горьком опыте, как приходилось мне. Я хочу, чтобы они были успешнее нас, и очень на это рассчитываю. Было бы здорово, если бы меня знали не как профессионала, а как хорошего отца и семьянина. В конце концов, никто не хочет услышать от людей, что работа забрала их жизнь и душу.
Пусть я не терплю дураков и повидал много плохого, но это не значит, что я изможден и перестал радоваться жизни. Это всего лишь означает, что я упустил кое‑что из хорошего. Когда я прекращу заниматься мертвыми, это случится не потому, что я окончательно устану, а потому, что будет готова смена. И потому, что я захочу видеть побольше хорошего и жить нормальной жизнью, как все остальные.
Эпилог
По зеленому газону расставлено 168 пустых бронзовых и каменных стульев. Рядом с ними – зеркальный бассейн, по краям которого стоят огромные металлические ворота. На первых выгравировано время 9:01 – это последняя минута перед взрывом бомбы в грузовике Тимоти Маквея. На вторых выгравировано 9:03 – с этой минуты жители Оклахома-Сити погрузились в ошеломляющую новую реальность, где им предстояло оплакивать погибших, исцелять раны и заново строить свои разрушенные жизни.
Частью процесса исцеления стал этот тихий парк на участке, который некогда занимало здание Марра. Каждая трагедия порождает собственные спонтанные мемориалы. Аккуратные ряды могил погибших в Первой мировой войне в Бельгии начинались с увенчанных касками винтовок, воткнутых в поля Фландрии, или бутылок с именами и личными номерами погибших солдат на записках внутри.
В Оклахоме люди несли венки, мягкие игрушки, флаги и стихи к забору, ограждавшему руины здания Марра. Этот забор простоял четыре года, пока строители разбирали разрушенное здание и возводили на его месте мемориальный комплекс. Фрагмент забора установлен у стульев, которые символизируют опустевшие места за обеденными столами в семьях жертв.
В состав мемориального комплекса вошел и другой проникновенный символ – вяз, стоявший на автостоянке у федерального здания. Взрыв лишил дерево большинства сучьев, и его планировалось спилить, но в первую годовщину трагедии люди, собравшиеся на церемонии в память о жертвах, заметили, что искалеченное дерево вновь расцветает, и потребовали сохранить его. Саженцы из семян «Выжившего дерева» ежегодно рассылают в парки всей страны в качестве символа надежды, стойкости и возрождения.
Я был в этом парке несколько лет назад. Место, где я вытаскивал тела жертв из‑под груды обломков, неузнаваемо изменилось. Единственным, что я сразу же узнал, был колокол протестантской церкви, в которой мы в свое время развернули наш временный морг. Церковь сохранилась, а ее новый алтарь сложен из камней, поврежденных взрывом.
Наша компания построила несколько десятков памятников. Обычно это скромные каменные сооружения, на которых выбиты слова прощания или списки имен погибших на их родных языках. Иногда эти памятники возводятся в благодарность людям, искавшим тела погибших и помогавшим их безутешным родным и близким. Как правило, под ними покоятся последние человеческие останки с места катастрофы – фрагменты тканей, слишком мелкие для идентификации. Каждый раз при их захоронении я произношу про себя: «Надеюсь, ты обретешь мир, которого не обрел при жизни». Эта безмолвная мольба напоминает мне о том, что все эти останки некогда принадлежали людям – матерям и отцам, братьям и сестрам. При моей работе это легко упустить из виду.
Некоторые надгробия стали достопримечательностями, при виде
