Перед лицом закона - Вениамин Константинович Шалагинов
— На свидании-то не уснул, жених? — пошутил я, здороваясь с Генкой.
— Уснуть — потерять. — Генка перевел глаза на ближнее окно. — Видал гвардейца?
На подоконнике, покачивая ногой, одиноко курил дылда лет двадцати.
— Что это за фигура?
— Да так… Долго рассказывать.
В глазах Генки мелькнула тень страха.
Я еще раз глянул на дылду, но вид его ничего мне не объяснил. Парень беззаботно развлекался, развешивал в воздухе кольца дыма и газеткой гнал их на толпу. К нему подошла голоногая девчонка в шерстяной вязаной кофточке. Он что-то пошептал ей. Та прыснула.
Генку запрягли играть на баяне. Он заиграл плясовую. Девчонка в вязаной кофточке вошла в круг, приплясывая, плавно поводя руками, она, как лодочка под парусом, приблизилась к чернявой — та сидела на длиннущей скамье рядом с Генкой — и, вильнув юбкой, запела насмешливо:
Не начесывай начесы,
Ненаглядная моя.
За твои кудри-начесы
Бьют товарищи меня.
Это имело свой тайный смысл. Девчонка еще пела, а дылда уже двигался от окна вдоль скамьи. Остановился. Положил пятерню на баян.
— На сегодня музыки хватит, Геночка! — сказал он очень тихо и очень внятно и, пригнувшись к чернявой, сделал руку кренделем. — Прошу, детка. Ваш старый кавалер выбывает из игры.
Генка вскочил как на пружине.
— Только без рук! — предупредил дылда.
И началась заваруха.
Степанов был пошире меня плечом, повыше шапкой, и мы без труда растащили петухов. Но вражда не улеглась. В зале появились какие-то темные очень тихие и чем-то однообразные молодые люди. Трое чинно расположились на скамье справа от Генки и чернявой, трое других — слева. К левой обойме присоединился и дылда.
— Пойдем сядем и мы, — предложил Степанов.
Мы влезли между молчаливыми парнями и Генкой. Я повернулся в сторону правой троицы и спросил:
— Пришли бить Лутонина?
Молчок.
Влево и жестко:
— Придется бить троих.
— Троих так троих, — согласился дылда и чиркнул спичкой. — Слыхал, Федя? — Он спрашивал, не глядя на кого-либо, и выдохнул колечко.
Выручать Генку из «мешка» оказалось не так-то просто. «А что, если пригнать машину?»
Я поднял баян с полу, поставил Степанову на колени, отстегнул пуговку.
Тот удивленно хмыкнул.
— Не знаешь, что ли?
— Знаю…
Как баянист, Степанов начинался и заканчивался на «Синем платочке».
— Займи народ. Я на минуту выйду.
Степанов развел мехи. Девчонки счастливо запереглядывались. Я вышел из клуба и вскоре подрулил к его балясинам на машине.
Семерка тихоней все еще занимала свои сходные позиции. Но клуб вовсю танцевал. На том месте, где сидел Степанов, теперь красовался заправский баянист в зеленом жилете.
Я подошел к Лутонину:
— Пошли…
— И не подумаю.
— Дурак. Указание военкома.
Это был заготовленный ход: через день-два Генка призывался в армию.
— Не темни, гусар, — попросил Генка. — Садись лучше…
Дылда осторожно прислушивался, подперев кулаком патлатую голову. Тем временем кончился танец.
— Беру на машину всех, кому до станции! — крикнул я в зал. — Айда за мной!
Народ повалил валом. Генка и охнуть не успел, как оказался в кузове.
Утром в общежитии нефтебазы, где, по обыкновению, мы ночевали со Степановым, явился позов — Генкин батя и стал тащить нас к себе в гости. Он говорил, что «у тий шантрапы» были длинные ножики, что я и Степанов спасли Генке жизнь и прочее и прочее.
Степанов не пошел. Я не стал противиться, обернул ногу портянкой, вправил в сапог.
— Тронулись, папаша!
После третьей рюмки домодельного спотыкача я выбрался на крыльцо с горящей папиросой.
— Не вздумай сходить вниз! — крикнула из раскрытого окна Генкина сестренка. — Папка спустил собаку.
«Собаку? Вот невидаль!» — Я шутливо крутнул ус и спустился во двор. Псище лежал мордой ко мне. Присев на корточки, стал гладить его по толстой шубе. Он миролюбиво принимал ласку… Возвращаюсь в дом. Оставалось подняться на крыльцо — и вдруг черная шуба перед глазами. Пес толкнулся носом мне в горло, на груди скрипнула гимнастерка. Встречая новый прыжок, я сбил зверя на землю, ухватил за бляху ошейника. Пес кашлянул и обмяк. Я подтащил его волоком к цепи, зачалил и, отряхиваясь, пошел вдоль проволоки. «Ч-черт, надо же случиться такому?!» Я не успел додумать. По проволоке вжикнуло, прозвенело колесико, что-то накрыло меня. Я почувствовал толчок в губы и тут же увидел пса. Он лег впереди меня и чуть поскуливал, вкрадчиво и виновато. Я наклонился, чтобы погладить его, и уронил каплю крови. «Откуда это?» Стал ощупывать лицо и едва не крикнул: на том месте, где только что лихо подкручивал жесткое колечко, было пусто.
Эхма, достукался! Госпиталь. Березы под окнами разделись до последнего кустика. Легла зима. Два раза приезжал ко мне Генкин батя, привозил гостинцы — мед, сушеную репу, кругляши брынзы. Сам Генка стал военным строителем и успел уже прислать мне четыре письма. Степанов отслужил службу, уехал домой. Словом, все шло, летело, а я полеживал да поглядывал в окна.
Наконец хирург снял на губе швы, а вскоре от Лутонина пришло пятое письмо. Генка интересовался между прочим, какие пушки стоят на нашем полигоне, далеко ли бьют, какая у них скорострельность и живут ли в артиллерии старые почести возить достойных покойников на лафетах.
Я опешил. Опешил и взорвался.
«Слушай ты… достойный покойник, — писал я в ответном письме. — Подергай себя за нос, проверь, что у тебя на плечах: башка или самовар».
Через пару недель новое послание. И та же пластинка — о пушках. С письмом фото: Лутонин в городском парке. Низко, почти у самых подошв, — тощая кирзовая планшетка, на погоне внакрест пушечки. А над губой — удивительное дело! — мой разлюбезный ус. Виток в полтора оборота, чтобы стонали девчонки.
Все объяснилось: и пушка, и лафет нужны Генке для трепу. Я-де не рабочий, а пушкарь, артиллерист, и моя пушка вот такая-то и такая.
Тумак! Я настроился дать Генке хорошую трепку, но стал читать письмо и заколебался.
«Лучше бы Федор полоснул меня тогда в клубе ножиком, — писал Лутонин. — По крайней мере, Люська считала бы себя чем-то обязанной передо мной. А то? Федька сейчас плавает на корабле. Твои, конечно, писали, как далеко он укатил после призыва. Но далеко это только для отца и матери. Для Люськи недалеко. От Федьки то письмо, то фото, то еще фото: матрос Борщев во всем параде, матрос Борщев перед
