Перед лицом закона - Вениамин Константинович Шалагинов
Снова собрание — слова удивления, гнева, горечи, осуждения. Поруганное доверие товарищей отозвано. Второй суд. Вместо общественного защитника — общественный обвинитель, и на этот раз уже безусловный приговор — год дисциплинарного батальона. Обманул — получай сторицей. А после суда — рождение цитированной жалобы.
«Все кончилось так, как должно было кончиться… Прошу вас выслать меня в самые отдаленные и трудные места…»
Мы — в ротной канцелярии. Я сижу в глубине ее, на громоздкой скамье, сработанной на века, полковник Н. — за письменным зеленоверхим столом, справа от него и чуть впереди — Пожидаев.
— Хотелось бы говорить начистоту, Пожидаев…
Пожидаев пытливо целит в полковника хмурым безбоязненным взглядом.
— Смотря о чем… — Губы его трогает сдержанная ухмылка.
— Мы приехали ради вас… — В голосе полковника проступают жесткие нотки. — Вы рветесь в колонию, и это удивляет… Это оскорбительно для вас, если хотите.
— Рвусь в колонию? Нет. Я бы остался здесь.
Он бодливо кивает на окно. Сразу за окном — выбитая в цыплячьей мураве желтая глинистая тропка. Обогнув железные воротца турников, она перебегает внутреннюю линейку и утыкается в дощатый забор, красно просвечивающий на предзакатном солнце. У забора, на штабелях леса, — солдаты. Уверенно гудит басовая гитарная струна. Солдаты поют вполголоса.
— Но пока вы и не просились остаться в части?
Пожидаев молчит. Он вслушивается в песню. Песня. Я, кажется, угадываю его мысли. Там — песня, здесь — трудный разговор.
— Пустой номер — такая просьба, — говорит он наконец. — А раз пустой — падай до дна…
— Откуда такая обреченность? Вы представляете себе то, что зовете дном? Тюремную жизнь?
— Чуток знаю. Слыхал.
— Не от Васьки ли Романиста, если не секрет?
Пожидаев не готов к этому вопросу. Он заметно тушуется, но уже в следующее мгновение делает спокойное лицо. Вроде и не слышал вопроса.
— Как всякий «вор в законе», Васька Романист — мерзкая плесень, — говорит полковник. — Вы сидели с ним в одной камере. Вы — и плесень. Это укрепляет одну мысль — жалобу писали вы и не вы. Вашей рукой водил он, за вами и над вами стояла чужая тень…
— Какой же он вор, если вышел по амнистии?
— Он не вышел по амнистии. Он бежал. И сидел с нами не за мелкое хулиганство, как объяснил вам, а за воровской «рывок», за побег из колонии. — Пошарив в портфеле, полковник достает украшенный штампом длинный кусок оберточной бумаги. Он косо исписан — из-под горы в гору. — Вот полюбопытствуйте. Кстати, видите, чья подпись?
— Ну, Васькина, — обидчиво взъерошивается Пожидаев. — Но это ж старинная кассация…
— Не очень старинная, Пожидаев. Эту жалобу он писал позже, я это подчеркиваю, чем вы — свою.
Привстав, полковник тянется через стол и, орудуя ученической линейкой, как шпагой, распахивает окно. Тотчас от штабелей леса наплывает терпкий запах смолы, отчетливо гордо, зовуще звучит солдатская песня. И я вдруг ловлю себя на мысли — это наш союзник. Песня представляет товарищей Пожидаева, в ней — рота, полк, армия, общий котелок, дружба, в ней то, что собирается бросить солдат. Пожидаев смотрит на поющих и вялым движением перекладывает пилотку с колена на стол.
— Разрешите закурить, товарищ полковник?
— Курите… Кстати, знаете ли вы, что такое «романист» в уголовной среде? Сочинитель романов? Нет. Это рассказчик грязных блатных историй, живая книга о мертвом мире. Вот и надул он вам в уши несусветной ереси. Дескать, не робей, колония — это почти курорт, заключенные — народ компанейский. Певцов, баянистов, танцоров носят на руках. А уж такому редкому музыканту, как вы, почли бы за благо чесать пятки. Да и придется ли развести меха, сейчас амнистия за амнистией, не успел перешагнуть порог колонии, а тебя поворачивают обратно: «Валяй, хлопец, до дому». А там — сваты, свадьба, дым коромыслом. Ну? Так ведь?
— Разве Васька Романист в тюрьме? — вопросом на вопрос отвечает Пожидаев.
— Осужден за побег. И если вы в своей жалобе проситесь в колонию, он просится из колонии. Читайте: «Я стремлюсь найти дорогу к жизни живой. Тюрьма выела душу. Так помогите найти эту дорогу». Словом, вас он приглашает в блатной рай, а сам, как видите, бежит из этого рая.
Пожидаев ошарашенно глядит и лицо полковнику, будто только сейчас увидел его.
Молчание. Проходит минута, вторая…
И только песня, раздольная, крепкая, господствует теперь в канцелярии. Голоса звучат дружно, низко, негромко, я бы сказал, бережно — солдаты сдерживают себя, стараясь не заглушить гудение гитары. Пожидаев уронил голову и узкой красной ладонью утюжит пилотку на колене; в зубах полузагасшая папироса.
Паузу обрывает полковник. Медленно и ровно, будто самому себе, говорит он о нелепости правовых понятий Пожидаева. Всякая амнистия в первую голову касается нетяжких преступлений, сначала она приходит в дисциплинарный батальон и только потом, если пошлет законодатель, отправляется в тюрьму, колонию. Это одно. И второе. Просить больше и строже — значит, пренебрегать великодушием, отвечать плохим на хорошее. Да, коллектив отозвал свое ручательство, условный приговор стал безусловным. Это неотвратимое требование закона, расплата по заслугам. Но часть доверия, дух этого доверия остались — товарищи, командование, а после них и суд доверили солдату продолжать солдатскую службу…
— Вы собираетесь еще раз поглумиться над доверием коллектива. Подумайте.
Полковник встает. Поднимается и Пожидаев.
Через окно я вижу, как со штабелей сходят солдаты и, продолжая петь, в обнимку, валом валят мимо канцелярии.
Знакомые, очень знакомые слова!
В своей домашней кофточке,
В косыночке горошками,
Седая, долгожданная
Меня встречает мать.
Пожидаев стоит у окна. В две-три жадных затяжки докуривает папиросу и тычет окурком в пепельницу.
— Что ж, все сказано и все спрошено — говорит полковник. — Разве только одно пожелание — посоветуйтесь с матерью, Пожидаев. Можно устроить разговор по телефону. Я не думаю, чтобы она согласилась подписать с вами вашу жалобу, поменять сына-солдата на сына-заключенного. Она ждет вас не из ворот тюрьмы…
— Я думал соврать, — признается Пожидаев. — Сохранить солдатскую форму, погоны, надраить пуговицы…
— И, дескать, здрасте, кончил солдат службу. Вернуться через тюрьму, через позор, но без позора. Нет, это двойной позор… Да, как вы сказали — думал? — Полковник медлит. — Думал или думаю? Впрочем, не торопитесь с ответом, посоветуйтесь с родными, расскажите товарищам о том, что здесь было, что вы писали… А вас мы пригласим на кассационное заседание.
Что
