Перед лицом закона - Вениамин Константинович Шалагинов
Теперь Пожидаев дома. Он вернулся солдатом. Я не видел, естественно, этого возвращения, но его нетрудно представить: белый пароход, на пароходе — трубы духового оркестра, яр, толпа, красная доска-трап, и все это под властью задушевной солдатской песий о седой и долгожданной, о матери, встречающей сына.
Как иногда бывает…
Эту негромкую историю мне рассказал один хороший парень.
В 1930—1931 годах я работал народным судьей в Братске. Недавно мне пришлось вновь побывать в тех краях. Меня неодолимо потянуло к старому доброму гнезду: дружище Братск погружался на дно молодого таежного моря. Я сошел на станции Падунские пороги, побывал в Братске — это уже было пепелище без погорельцев, город, подготовленный к затоплению, — а в сутемень с рабочими катил по фиолетовой бетонке в сторону Постоянного.
Представьте себе эту картину.
Нас тащит всесильный «маз», преображенный в пассажирский автобус, — что-то вроде цирка на колесах. Состав «цирка» постоянно обновляется. Пассажиры влезают и сходят по железной лесенке. Мимо — частые спелые огни, панорама разбуженного чуда.
На остановке «Индия» нас встречает толпа парней и девушек. В проеме дверей возникает непривычный пассажир — швейная машина в футляре. С земли — смех, визг, игривый наигрыш баяна. Два-три мгновения — и все это поселяется в нашем автодоме. Девчата нарядны и щедро надушены — мы среди ландышей, резеды, сирени. Прифранчены и парни: комсомольская свадьба.
Чуть позже в автобус влезает кто-то необыкновенно большой в толстом бушлате. Делает он это с медвежьей неторопливостью и, покивав кому-то из толпы, примащивается на скамье у входа. Приглядевшись, вижу: под рукой парня, на коленях, серый ушастый зверюшка. Задние лапки пленника перевязаны носовым платком, на шее — пестрая тесемка.
— Это кто у тебя? Кролик? — спрашивает парня свадебный гость с двумя бутылками шампанского под мышками.
— Почти.
— Х-хо! Зайчатина! Братцы, зайчатина!
Свадебный поезд изрядно взбудоражен — живой заяц!
— Теперь это не диво, — объясняюще говорит парень а бушлате. — Вода накрывает острова, можно поймать хоть сотню.
— А вы бы отпустили его, — слышится просящий девичий голос.
— Тут зайцы не живут. Выпустил, — значит, убил. Вот покажу пацанам, тогда и выпущу.
— Не надо и тогда, — отговаривает гость с бутылками. — Какой смысл терять шикарные калории.
— Толик, как не стыдно…
— Дети, идея. Устроить зайцу побег после свадьбы. Всей артелью — на лесную гриву. Только шампанское с собой. Пробка — вжик, и косой набирает скорость… Слушай, кореш, надеюсь, ты не против такой церемонии?
Я не вижу, кто говорит эти слова, я занят другим: смотрю, как большие квадратные ладони неторопливо развязывают носовой платок на лапках пленника. Заяц вздрагивает мордочкой, прижимает уши.
Заполучив зверюшку, свадьба покидает нас так же неудержимо и шумно, как и садилась…
— Горка, — сообщает через минуту парень в бушлате, выглянув за дверь, и начинает застегиваться.
С автобуса мы сходим вместе и потом долго взбираемся на увал по гулкому дощатому тротуарчику.
— Хороший народ эти поезжане! — Я останавливаюсь, чтобы перевести дух.
— Бетонщики! Главная фигура. Есть бетонщики — есть плотина.
Разговор теплеет, становится непринужденным и доверительным. Я признаюсь, что бывал в здешних местах «годков этак тридцать назад». Парень глядит на меня во все глаза, благоговейно и, пожалуй, с ужасом: очевидно, в его представлении я очень древен.
Слово за слово и — вот рассказ, который я услышал.
Действительную службу я проходил в артиллерии. Наружно мало чем отличался от других и мог вполне сойти за настоящего пушкаря. Приличный рост — хлопцы называли меня Христоней-батарейцем, — на погоне золотые пушки и, конечно же, отменный батарейский ус колечком. Я отпустил усы на втором году службы и тогда еще наводил панику на знакомых девчат. Но батарейцем не был. Состоял я в хозяйственной обслуге, возил бочки с капустой, коровьи туши, солому для тюфяков, иногда шифер, иногда песок… Хороший песок был на нашем приречье.
В октябре, числа второго, может, третьего, я притопал порожняком на одну маленькую станцию за плахами. На съезде к пойме реки отыскал лесную биржу, подпятил машину под самый флаг конторки и полез в кузов. В кузове на голом днище спал врастяжку солдат Степанов. Бужу его, вдруг слышу — кто-то со спины:
— Эй, гусар!
Я спрыгнул на землю: парень.
— У тебя есть это дело? — Он повернул руку тылом, показал голый сгиб.
— Часы, что ли?
Парень кивнул. Он был чуток под «этим»: все пуговки расстегнуты — и на ватнике и на рубашке, — в зубах пустой желтенький мундштучок, в правой руке бутылка с уксусом.
— Сколько сейчас?
Я ответил.
— Скажи поточнее, — попросил он.
Я сказал поточнее.
— В-во, полный ажур. — Он посмотрелся в стекло дверцы, поправил чуб горлышком бутылки. — Ну? Неплох?
— Смотря для чего. Для свиданья, например, не гож.
— Ну, это ты брось. — Он пьяно погрозил мне пальцем и, не оглядываясь, потянул в гору. — Забегай, гусар, в клуб, — крикнул с горы. — Не пожалеешь!
Так встретился на моем пути Генка Лутонин. Для меня эта встреча имела свои последствия. Но об этом дальше…
Плах в тот день нам не дали: не было на бирже. Я позвонил в часть, пристроил машину на постой (нашлось местечко в усадьбе нефтебазы) и потащил своего дружка Степанова в клуб.
Клуб ходил ходуном.
— Те же и они же, — негромко пошутил кто-то при нашем появлении, и
