Перед лицом закона - Вениамин Константинович Шалагинов

Перед лицом закона

О книге В. Шалагинова „ПЕРЕД ЛИЦОМ ЗАКОНА“

Детективная литература издавна и неизменно пользуется любовью читателей всех возрастов и культурных уровней. В. К. Шалагинов тоже пишет о раскрытии преступлений. Но это не традиционный детектив с выстрелами и погонями. Большинство историй, рассказанных автором, начинается как раз с того момента, на котором обычно кончается традиционная повесть или рассказ: преступник уже арестован и стоит перед судейским столом.

Не оперативный розыск, а судебный анализ результатов розыска и следствия — вот главный сюжет В. К. Шалагинова. Зал суда — вот основное место действия, где судья с народными заседателями должны окончательно установить истину и утвердить ее именем Российской Федерации.

В этом значительное своеобразие и интеллектуальная сила книги В. К. Шалагинова.

Совершенное знание законов и прозорливость, рассудок и интуиция, установление неопровержимости фактов и изучение психологии обвиняемого, — огромным комплексом знаний должен владеть судья. Только тогда он сумеет, говоря словами автора, превратить правдоподобие в истину и подчас основательней распутать клубок, чем это удалось предварительному следствию.

В произведении, открывающем книгу, создан образ судьи Елизарьева. Автор не старается дать психологический портрет своего героя, раскрыть его изнутри, показать в быту, в личных отношениях. Нет, он озабочен тем, чтобы выявить как можно многогранней его профессиональные черты.

Манера Елизарьева вести судебные заседания, его отношение к подсудимым и ответчикам, к истцам и свидетелям, его мысли о проблемах правосудия — все это, накапливаясь, как бы переходит в новое качество, и из профессиональных черт возникает, складывается человеческий характер.

Елизарьев ни за что не вынесет приговора до тех пор, пока не станет ясна картина судебного дела во всей ее истинности, до мельчайших деталей. Он не считает дело законченным, если «не досчитывает пятака до миллиона», хотя некоторые, более нетерпеливые коллеги ворчат на него за такую скрупулезность. «Полузнание подсудимого — это полуправда о преступлении», — утверждает Елизарьев.

Неуклонное соблюдение таких принципов помогает судье в одном случае не поверить в виновность обвиняемого и предупредить судебную ошибку; в другом случае, наоборот, дело одного изменника Родины перерастает в целое групповое дело о военных преступлениях.

Книга В. К. Шалагинова увлекательна. Но автор меньше всего стремится предложить читателю только легкое чтение. Свои детективные истории он рассказывает, глубоко размышляя, исследуя социальные, идейные, психологические корни преступлений, он вооружен воинствующим гуманизмом. Недаром в книге немало рассказов о преступлениях, совершенных людьми, которые, в общем-то, не являются преступниками, но попали под влияние чуждых, враждебных сил. Автор настойчиво показывает таким людям выход из их трагического положения. Таков, например, рассказ о Зубахе.

Не случайно в новеллах «Три дня в станице», «Как иногда бывает». «Предупрежденная трагедия» судебное расследование дела как бы само становится художественно-психологическим анализом.

Доброму восприятию книги способствует и своеобразный язык, лаконичный и склонный к афористичности. Весьма типичны для автора такие выразительные фразы: «Гордячество. Я не знаю, есть ли такое слово, но это — не гордость. В гордячестве, как я думаю, очень мало гордости и очень много ячества».

Книга В. К. Шалагинова богата мыслями важными, общественно значительными. Он остро ставит насущные проблемы правосудия, которые волнуют общественность. Он размышляет о роли адвоката, об умении судей признавать свою ошибку. Больше того, он ставит вопрос о недопустимости в советском суде ошибок: «Судебно-следственная ошибка никогда не смешна и всегда непоправима — возвращение свободы и доброго имени через оправдание в суде не возвращает всего, что теряют оправданный, его близкие, общество. Оправдание — это уже опоздание…»

Автор требует от судей «почтительности перед Законом» и утверждает, что атмосфера законности никогда не даст укрепиться ошибке и всегда приведет к истине.

Увлекательность изложения в сочетании с глубокими и важными мыслями, которые выходят за рамки профессионально-судебных проблем и развивают идеи активного социалистического гуманизма, — составляют суть книги В. К. Шалагинова.

А. Никульков

СУДЬЯ

Памяти Николая Григорьевича Афанасьева, друга

С Николаем Александровичем Елизарьевым я познакомился в Москве в 1938 году. Это было на заседании судебной коллегии по уголовным делам Верховного Суда РСФСР. Он докладывал какое-то дело. Свобода, с которой он говорил, мягкий тембр звучного голоса, скупость и точность в изложении подробностей дела — все это весьма располагало к нему. Мне сказали, что Елизарьев — сибиряк, член Новосибирского областного суда… Встреча с земляком всегда приятна, а с земляком, который понравился тебе с первого взгляда, — тем более. Так началась наша дружба…

В Сибирь я возвращался в октябре. За окнами вагона бежала окрашенная серым цветом невеселая осенняя панорама.

Все было блеклым, тусклым: и бескрайняя Бараба в сухих никлых травах, и мелколесье, и торчавшие кое-где решетки заградительных щитов. Лил дождь, было холодно. Выходить из вагона не хотелось, и я то и дело обращался к томику Мельникова-Печерского, оставленному мне Николаем Александровичем. На полях книги пестрели многочисленные пометки, сделанные зеленым карандашом. Они касались литературной манеры автора, духовного мира героев, общественно-политической физиономии старообрядчества. Помнится, в одном месте была подчеркнута часть страницы о царском суде: «А суд людям не на радость дан… Будь чист, как стекло, будь светел, как солнце, а ступил в суд ногой, полезай в мошну рукой: судейский карман, что утиный зоб — и корму не разбирает, и сытости не знает».

Владелец зеленого карандаша умел читать книги. Но кто их делал, эти заметки? Я мало еще знал своего нового друга, томик Мельникова-Печерского был потрепан — его читали многие, однако автором пометок я почему-то счел Елизарьева. И, как выяснилось позже, не ошибся.

Через десять лет после нашей первой встречи, в ноябре 1948 года, я слушал доклад Николая Александровича «Моя работа в суде». В стране шла кампания по выборам народных судов. Упоминания Елизарьева о себе были чрезвычайно скромны, но это лишь усиливало их значительность. Передо мной как-то особенно выпукло возник образ советского судьи — простого советского человека.

Тогда я и решил написать о нем эти заметки[1].

Пока я работал над ними, жизнь Елизарьева подошла к значительной вехе: в феврале 1951 года исполнилось тридцать лет его работы в суде.

Каковы же были начальные страницы этого пути?

В 1921 году шестнадцатилетний Елизарьев, перекинув через плечо толстую кожаную сумку, впервые шагал в новой для себя роли судебного курьера. Это была его первая должность в суде.

Первое дело

Первое дело! Свое первое дело Елизарьев рассматривал в 1928 году. За семь лет пребывания