Писательские семьи в России. Как жили и творили в тени гениев их родные и близкие - Елена Владимировна Первушина
Этот «роман», как и «роман» госпожи Позднышевой, не плотская страсть, уже потому, что отвращение к плотской любви Анне внушил муж. Бехметьев ей симпатичен, она жалеет его, ей приятно, что он с удовольствием проводит время с ней и с детьми, но не любовь к Бехметьеву встает между ней и мужем. Сам Прозорский заставляет Анну отдалиться, она пытается сохранить его любовь «женскими уловками», но чем лучше и вернее они действуют, тем сильнее она, даже против своей воли, презирает мужа: «Анна вспомнила все то, что она делала, чтобы удержать мужа. Ей стало противно и гадко на себя. А она? Что стала она? Она уходила все дальше и дальше от того, кто убил в ней лучшую сторону ее личного, Я“».
Любовь Бехметьева становится для нее мостиком к любви, безмолвной и безымянной, любви человека к миру и любви природы — к страдающему человеку. Природа не ревнует, она ничего не требует для себя, а все, что дает, — дает бескорыстно. И так же бескорыстно указывает ему путь: к неизбежной смерти и к новой жизни. В осенний вечер Анна молча прощается с Бехметьевым, уезжающим за границу, — умирать от туберкулеза: «Они въехали в старый сосновый лес. Вековые сосны, неподвижные и темные, едва пропускали лучи ярко-красного заходившего солнца, особенно блестяще освещавшего те светлые полянки, на которые они иногда въезжали. „И это последняя навеки наша прогулка вместе“, — думала Анна, взглянув на Бехметьева».
Французский философ-экзистенциалист Альбер Камю назвал моменты ощущения единства с природой «бракосочетаниями». Такие моменты знал и Лев Толстой и дарил их своим героям: Константину Левину, князю Андрею, Николаю Ростову, Пьеру Безухову и Наташе. Но «бракосочетание» Анны с миром природы такое же грустное, как и ее настоящий брак. «Неужели он умирает? — думает Анна о Бехметьеве. — И так никогда ни слова мы друг другу не скажем. Итак, любя друг друга самой чистой бескорыстной любовью, мы оба, он — умирающий, а я — увы! — остающаяся жить, мы оба должны жертвовать нашим счастьем, хотя бы только тем маленьким счастьем, возможности сказать друг другу, насколько в эти годы мы были дороги один другому». И все же в эти минуты она ощущает неразрывное единение не только с природой, но и с человеком, с которым расстается навсегда: «Они все ехали, Бехметьев кутался и кашлял. Вечерняя прохлада пронизывала неприятной сыростью. Езда эта по неизвестным Анне местам, казалось, вела их вместе к неизвестной вечности, к переходу к тому, что не должно было их больше разлучать. Солнце село. „И оно умерло“, — подумала Анна».
И она сама умрет в тот же вечер, убитая своим ревнивым мужем.
А потом и о ней он будет вспоминать: «И она теперь слилась с той природой, которую так любила и с которой перешла в вечность… И князь понял, что ее не стало, что он убил ее не только этим белым куском мрамора, а что он давно, давно убил ее тем, что не знал и не ценил ее… Он понял, что та любовь, которую он ей давал, та любовь и убила ее, что не так надо было ее любить… И теперь, когда исчезло ее тело, он начал понимать ее душу… И все больше и больше ценил он эту отлетевшую от него любящую, нежную и чистую душу, столько лет так весело, разнообразно оживлявшую жизнь его и детей, — и все ближе и ближе хотелось ему слиться своей душой с ней…»
Так чья же вина? Ревнивого мужа? Или, именно того, что так беспокоило Толстого, что заставило его написать «Крейцерову сонату» — неумение видеть в другом человеке человека, а не средство для удовлетворения своих желаний. Нарушение нравственного императива Иммануила Канта. Пожалуй, Софья Андреевна защищала «Крейцерову сонату» перед императором не только потому, что потеря права на публикацию означала для нее и потерю доходов. Глубоко обиженная на мужа, она была согласна с ним в главном: человека, даже любимую жену, даже своего ребенка, нельзя воспринимать как часть себя, как свою собственность. Потому что этим ты «расчеловечиваешь» и его, и себя.
Еще повесть и стихи в прозе
В третьей повести Толстой «Песня без слов» (1895–1900) речь снова идет и о таинственной силе музыки, и о стремлении к нравственной чистоте и детской невинности души, которую навсегда теряют взрослые. Сама Софья Андреевна писала об этом: «Мысль, которую я хотела провести, была та, что отношение к искусству, как к природе должно оставаться девственным, т. е. чистым, без вмешательства низменных людских страстей».
Героиня повести, Саша, горюет о смерти матери, с которой была очень близка. Лишь музыка способна утешить ее. Тем более что сосед по даче, Иван Ильич, прекрасный композитор и музыкант. Впервые услышав его игру, Саша думает: «Как просто, легко можно получить это счастье, сейчас же, а оно казалось так недостижимо». И страсть к музыке переполняет ее, она чувствует себя «древней язычницей перед идолом, изображающим искусство в таком совершенстве, ей захотелось поклониться до земли той силе, которая разбудила в ней все прекрасное и призвала ее снова к жизни».
Но именно страсть к музыке, а не к музыканту. Когда Саша пытается говорить с Иваном Ильичом о чем-то серьезном, то обнаруживает наивного до глупости человека. Говорить им не о чем, но она готова часами слушать его игру: «Но в этом восприятии блаженства, так редко встречающегося в жизни, было даже что-то преступное; связь между слушательницей и играющим была так сильна, что порваться она больше никогда не могла; это было надолго, навсегда; что бы ни случилось в жизни Саши и как бы она ни сложилась после этого вечера. В эту минуту Иван Ильич овладел ей всецело; это обладание ее душой было сильнее, значительнее всякого обладания телом. И Саше стало страшно. Она смотрела на Ивана Ильича покорно, страстно, и он, кончив полонез и взглянув на Сашу, вдруг понял свое торжество и свою силу над покоренной им молодой женщиной».
И вскоре музыка уже не действует исцеляюще на Сашу: «Она вдруг поняла, что те звуки, которые впервые давали ей успокоение и радость, теперь вызвали испуг и больное, мучительное волнение. Они притягивали ее всю к тому, кто посредством их овладел ею — искусство вышло из области отвлеченной и перешло в чувство земное. Оно утратило свою чистоту и девственность».
Но на этот раз
