Писательские семьи в России. Как жили и творили в тени гениев их родные и близкие - Елена Владимировна Первушина
А вот что писал о нем отец графине А.А. Толстой (мальчику было тогда шесть лет): «Илья, третий… Ширококост, бел, румян, сияющ. Учится дурно. Всегда думает о том, о чем ему не велят думать. Игры выдумывает сам. Аккуратен, бережлив, „мое” для него очень важно. Горяч и violent (порывист), сейчас драться; но и нежен, и чувствителен очень. Чувствен — любит поесть и полежать спокойно… Все недозволенное имеет для него прелесть… Илья погибнет, если у него не будет строгого и любимого им руководителя».
Но и он сам оставил воспоминания, благодаря которым мы знаем, каково это — расти в Ясной Поляне, быть ребенком в семье Толстых. Как это часто бывает, с возрастом толстяк Илья похудел, и на фотографии 1902 года (ему 37 лет. — Авт.) все пять братьев Толстых сидят в ряд. Их можно отличить друг от друга разве что по форме бороды. Все довольно стройные, подтянутые, моложавые, но все с «семейной» лысиной.
Илья родился 22 мая 1866 года, учился в гимназии, но не окончил ее, служил в Сумском драгунском полку. Затем вышел в отставку, жил в Калуге, служил в банке, потом страховым агентом. В 1905 году написал рассказ «Одним подлецом меньше», который Лев Николаевич считал лучшим произведением сына. Во время Первой мировой войны работал в Красном Кресте, в 1915 году основал газету «Новая Россия». Был дважды женат: первым браком — на Софье Николаевне Философовой, которая родила ему семерых детей, вторым браком — на Надежде Климентьевне Катульской. В 1916 году уехал в Америку, зарабатывал чтением лекций о своем отце, принимал участие в экранизациях романов «Анна Каренина» и «Воскресение». Скончался в 1933 году.
* * *
О чем рассказ, который так понравился Толстому-старшему? Его действие происходит жарким летом, в Ч-ском уезде. Жара привела к неурожаю, неурожай — к голоду, но помощь голодающим организована из рук вон плохо, потому что чиновники, которым она поручена, больше озабочены сведением собственных счетов: «Ч-ский уезд исстари разделялся на две враждебные друг другу партии, именовавшими себя „консервативной” и „либеральной“.
К сожалению, там, где подобное разделение существует, общественное дело большей частью переносится на личную почву и делается ареной, на которой страстно состязаются враждующие стороны.
Так было с вопросом о признании или непризнании в уезде голода; как только некоторые представители так называемой либеральной партии признали необходимость оказать помощь истощенному народу и открыли прием частных пожертвований в пользу голодающих, консерваторы немедленно против них восстали и с необыкновенной страстностью начали доказывать, что помощь не только не нужна, но может оказать вредное действие тем, что избалует окончательно народ и отучит его работать».
В результате только часть волостей в этом уезде получает помощь; недовольство среди крестьян растет. Но рассказ не о крестьянском бунте, а об очерствевшем чиновнике Гаевском, который невольно становится виновником гибели маленького крестьянского мальчика. И тут в нем внезапно просыпается совесть: «В первый раз в жизни, тут он почувствовал свою полную беспомощность. Он готов вернуться, подойти к этой несчастной матери и умолять ее о прощении, но он чувствовал, что он не может этого сделать, что это не может быть искренне и что этим он не смягчит ее горя, а только озлобит ее. Чтобы понять друг друга, нужны человеческие отношения, и вот этого-то, главного, у него не было.
Между прочим, доктор сказал ему, что отец этого мальчика нынче с утра уехал к нему за помощью, и Гаевскому вспомнилось, как он утром прогнал всех просителей. Ему ясно представилось, как этот Петр теперь вернется домой и с какой ненавистью он к нему отнесется. Это чувство озлобления, которое, как ему казалось, он возбуждал к себе, приходило ему в голову и раньше, но тогда он не обращал на это внимания. Его роль и в жизни, и в службе была карать или миловать, и он не нуждался в снисхождении людей. Теперь, когда ему понадобилось прощение именно этих людей, которых он считал неизмеримо ниже себя, он чувствовал, что он его недостоин. Он знал в глубине души, что, если мальчик умрет, он ничем не может возместить его жизнь, но ему хотелось себя обманывать, и он придумывал, чем бы ему вознаградить родителей. То он решал дать отцу денег, то три десятины земли, но все это казалось ему мало, все это было не то, и он так ни на чем и не остановился».
И, как Раскольников на Сенной площади, Гаевский понимает, что должен покаяться перед матерью мальчика, что это покаяние необходимо для него: «Гаевский стоял и чувствовал, как на его глазах извертывались слезы. Почти не сознавая как, он подошел к Матрене и дрожащей скороговоркой проговорил: „Прости меня, ради бога, я виноват“.
Матрена на минутку замолкла, испуганно взглянула ему в глаза и неудержимо зарыдала. Николай Иванович стоял над ней, уткнувши нос в ее грязный платок, и чувствовал, как слезы бегут по его щекам и размазываются по усам и бороде. Он плакал, как ребенок, и, как ребенок, радовался своим слезам и не сдерживал их. Он уже не думал о том, как на него будут смотреть люди. Он чувствовал, как с него спадала какая-то наносная скорлупа, с которой он так бессильно боролся всю эту ночь, и как открывалось что-то новое, ясное и бесконечно радостное. Теперь он уже не боялся подойти к горю этой женщины, потому что он понял его всем своим существом. И когда она, всхлипывая, стала рассказывать ему, как мучился и умирал Васька, он смотрел на нее воспаленными глазами и вместе с ней переживал эту ужасную ночь. Иногда слезы заволакивали его глаза, и он утирал их, а бабы успокаивали его и утешали. Из рассказа Матрены Гаевский узнал всю жизнь ихней семьи, и, слушая ее, он чувствовал, как он все больше и больше сближался с ними, и все непонятнее становилось для него его прежнее отношение к этим людям».
И в финале Гаевский говорит молодому и «идейному» земскому доктору — своему новому другу и помощнику: «Вспоминая себя, каков я до того времени был, и затем все то, что мне дала эта несчастная смерть, я начинаю верить в истину того,
