Сердце Японской империи. Истории тех, кто был забыт - Венди Мацумура

Историк Ким Чонми, которая написала об убийстве двух корейских рабочих японскими линчевателями в Киномото, о котором говорилось в предыдущей главе, опубликовала большое эссе, в котором есть многочисленные интервью с кореянками, перемещавшимися по разным точкам префектуры Вакаяма в предвоенный период. Основными отраслями, где они работали, были сельское хозяйство, добыча полезных ископаемых, строительство и текстильное производство. Ким приводит историю женщины, которую она называет Омони, как пример жизни корейцев в Вакаяме до освобождения. Данная работа, как и исследование Со, концентрируется на том, как корейские женщины существовали в мире, который не мог избавиться от призрака резни в Киномото. Она предполагает, что потребность в убежище от враждебности побудила их создавать собственные сообщества вокруг ханба, которые позже превратились в райские уголки, где процветали взаимовыручка и трудовые объединения. После того как Омони присоединилась к своему мужу, который, чтобы сводить концы с концами, трудился на нескольких работах, пока не устроился на сталелитейный завод ближе к концу Второй мировой войны, она сдельно работала на производстве шляп и зонтиков, бралась за шитье и глажку и продавала проростки бобов, которые выращивала на обочине дороги[403]. Такого рода работа стала отправной точкой для возникновения корейского рынка в Икаино, а началось все с поселения нескольких семей в начале 1920-х годов[404]. Эти рынки, также как и союзы потребителей, изначально возникли для удовлетворения ежедневных потребностей корейских рабочих-мигрантов, которые в противном случае были бы вынуждены делать покупки в магазинах компаний, и служили альтернативой тактике раздувания цен работодателями[405]. Вечерние рабочие школы, суда, которыми совместно владели сообщества и которые использовались для перевозки рабочих между различными портами материковой Японии и Корейским полуостровом, медицинские учреждения, профсоюзы, театры для корейской аудитории – все это стало частью инфраструктуры городов, в которых селились корейцы[406]. Без таких людей, как Омони, создававших и оберегавших (пусть недолго) эти пространства, антиколониальному движению, развивавшемуся под пристальным оком полиции как в метрополии, так и на Корейском полуострове, не нашлось бы пространства для роста и развития.

Антиколониальная феминистская критика «Кынухве»

Организация «Кынухве» («Общество друзей мугунхва[407]»), известная по-японски как «Кинъюкай», которая открыла свои отделения в Токио и Киото в январе и феврале 1928 года, возникла из практик построения нового мира и подстегнула их дальнейшее развитие. Состоявшие в основном из кореянок, временно находившихся в Японии по программе обмена студентами, отделения «Кынухве» в крупных городах были радикальными организациями, которые занимались, как сказали бы сегодня марксистские феминистские теоретики социального воспроизводства, унитарной критикой капитала[408], [409]. Эта критика, исходившая из их понимания работы как чего-то большего, чем просто место производства, и включающего в себя все, что заставляет рабочего каждый день приходить к воротам фабрики, перекликается с критикой колониализма, изложенной Уинтер в концепции пьезы, – как нечто, проливающее свет на механизмы и принципы колониализма, которые нормализуют эксплуатацию[410]. В своей критике японского империализма они опирались на примеры из жизни корейских работниц[411].

В принятой на третьем собрании токийского отделения «Кынухве» программе утверждалось, что освобождение колонизированных работниц было необходимо для освобождения всего рабочего класса: «До тех пор, пока не будут сбиты рабские оковы работниц путем освобождения рабочего класса и пока не будет отменена этническо-расовая дискриминация, рабочий класс не будет свободен»[412]. Освободительная борьба против колониального господства не могла вестись только на Корейском полуострове, поскольку обездоленность привела к массовому исходу людей из их родных мест: «На полуострове невозможно простое воспроизводство рабочей силы. Крестьянские массы вынуждены уезжать за границу. <..> Японский империализм глубоко впитал докапиталистические виды угнетения и придумал еще более жестокие формы эксплуатации»[413]. Собрание отмечало, что такие «реакционные традиции» Кореи, как конфуцианство, культ предков, идолопоклонничество и религиозные практики, которые были инструментами власти доколониального правления, оставались «оружием подавления масс» и после 1910 года[414].

Анализ вышесказанного, который выводит на первый план отношения между работой кореянок, империализмом, колониальным владычеством, патриархией и традициями, позволяет нам по-новому взглянуть на, казалось бы, парадоксальную запись в учетных книгах фермерского хозяйства Ихары в 1933 году: расходы в 67 сэн на выражение соболезнований в связи со смертью некого «сэндзина». Хоть мы и не знаем деталей этой статьи расхода, если поймем саму суть выражения соболезнований как жизненно необходимую для поддержания общинных отношений между родственниками и соседями, можем сделать вывод, что это было примером перформативной близости, которая не могла фундаментально разрушить границы между японскими и корейскими семьями, пока последние оставались сэндзинами. Более того, навязывая корейским рабочим свои похоронные традиции, семья Ихара могла таким образом демонстрировать им свое превосходство.

Критика «Кынухве» «реакционных традиций», которые укрепляли патриархальные отношения, поддерживавших построение империи, весьма полезна для интерпретации этой записи[415]. Денежные подношения понимали как выражение соболезнований, но существовали и другие возможности соблюдать траурные традиции. Например, в некоторых японских компаниях существовало правило давать отпуска корейским рабочим, чтобы они могли поехать домой для участия в длящихся неделями погребальных обрядах, или же во время празднования нового года по лунному календарю портовая полиция смягчала ограничения на въезд и выезд из страны. Все эти уступки, может быть, и приветствовались корейскими трудовыми мигрантами, но они все равно работали на поддержание колониального правления, укрепляя его идеологические и материальные практики, которые разрешали воссоединение и траур ровно до тех пор, пока они не угрожали японскому правлению[416]. Допустим, контроль над траурными традициями шел рука об руку с проявлением того, что Нодзоми Накагэнэку называет ossuopower[417], «выражением суверенитета через право контролировать останки», в частности, использование поселенческим колониальным государством своего права контролировать места погребения коренных народов[418]. Мы сосредоточены на том, как государственная политика ossuopower стала возможной благодаря колониальному восприятию, которое выражается в общественном консенсусе по отношению к чужакам – местное общество решает, стоит ли их изгонять, ограничивать или приветствовать разными способами, включая контроль над траурными традициями[419]. Невысказанная критика «Кынухве» подразумевала, что действия, подтверждавшие и укреплявшие патриархальную власть на полуострове и узаконенные корпоративными и государственными правилами, выглядели как уступки, но по факту являлись проявлением колониального насилия. Напротив, забота кореянок в метрополии о живых и мертвых отрицалась или рассматривалась как провокационная, если нарушала границы родства.

«Кынухве» привязала эту критику к более широкому анализу сформированной японской империей социальной среды, которая создала такие условия миграции колониальной рабочей силы между метрополией и колонией, что работающие кореянки оставались уязвимыми везде, где бы они ни были: «Общим