Сердце Японской империи. Истории тех, кто был забыт - Венди Мацумура

книгах опроса фермерских хозяйств требуют, чтобы мы вышли за рамки традиционной японской аграрной истории, в центре которой – борьба за доступ к земле, воде и другим ресурсам, основанная на предположении, что люди мечтают бросить якорь и быть включенными в деревенское сообщество. Если мы сможем воспринять перемещение и переселение как результат тяжелых решений трудовых мигрантов, сделанных ими в условиях крайней нужды, слежки, потенциальной угрозы поощряемого государством самосуда, разлуки с близкими и без каких-либо гарантий возвращения домой, мы поймем всю важность пересмотра критериев, которые используем для определения, идентификации и оценки антикапиталистической борьбы и коллективного представления о свободе.

Как только мы признаем, что перемещения между селом и городом были скорее правилом, чем исключением, сразу сможем сформулировать вопросы касательно опыта, пережитого корейскими сельскохозяйственными рабочими, которые постоянно переезжали с места на место. Появление Пака в учетных книгах в 1934 году и исчезновение оттуда в 1935-м, Мина – на несколько месяцев в 1937-м и исчезновение в 1938-м году, а также десятков безымянных рабочих, записанных просто как «сэндзины» в колонке выплаченной заработной платы, или неизвестного корейца, чья смерть упомянута в связи с денежным пожертвованием от фермерского хозяйства Ихары, можно считать приглашением к знакомству с судьбами, которые не хотят, чтобы их втискивали в рамки банальных историй борьбы или выживания. Если опираться на исследования проблем корейцев-дзайнити конца ХХ века, в центре которых жизни и опыт переселившихся из Кореи в метрополию людей, а не на японские исследования крестьянства, перемещения могут быть истолкованы как неприятие навязанной близости, которая в любой момент могла перерасти в насилие[387].

Десятки интервью, которые исследователи корейцев-дзайнити вроде Ким Чонми взяли у мужчин и женщин, переехавших в метрополию во время колониального владычества, подчеркивают важность рассмотрения тех форм отношений, которые не подразумевают родства, переселения или совместного проживания. Как выглядела абсолютная зависимость и как к этому относились люди, которым не было гарантировано совместное проживание, даже если все члены семьи находились в метрополии?[388] Что, если отталкиваться от этого факта при размышлении о том, как корейцы, которые жили в метрополии, мечтали о свободе и исповедовали свободу?[389] В следующей главе мы рассмотрим, какой след их усилия, приложенные ради коллективного выживания, и забота о живых и мертвых оставили в местах, где они останавливались. Эта глава будет завершена отрывком из рассказа – может, об истории дружбы, взаимного отчаяния, товарищества или даже настоящей любви. Она может быть как всем, так и вообще ничем из перечисленного.

Короткая заметка, которая появилась 11 июня 1930 года в выпуске основной ежедневной газеты «Осака Асахи симбун» под названием «Самоубийство корейских девушек» – и которую легко пропустить, поскольку она затерялась прямо посередине пятой страницы[390]. Там говорилось о телах двух корейских женщин примерно 25–30 лет, которые были найдены накануне в районе 10 часов вечера недалеко от станции Ёдо железной дороги Кэйхан в Осаке. В ходе расследования выяснилось, что они гораздо моложе, чем выглядели (18 лет и 22 года), и вместе покончили с собой. До своей смерти обе проживали со своими корейскими мужьями в городе Фусими, Киото, менее чем в семи километрах от того места, где их нашли. Считаем ли мы правдоподобным желание полиции представить это как самоубийство из-за любви и что думаем о способе подачи материала газетой – самоубийство двух молодых замужних женщин всего лишь в семи километрах от своих домов открывает простор для критических фантазий, которые Сайдия Хартман предлагает использовать «для передачи стремлений и желаний заблудших»[391].

Какова бы ни была природа их отношений, совместное решение уйти из дома и умереть вместе под открытым небом сложно было проигнорировать – из-за вызванного этим решением сбоя в рутинной перевозке пассажиров и грузов по железной дороге Кэйхан во благо империи. Запись об их смерти напоминает нам, как важно представить себе образ жизни и отношения корейских женщин в метрополии, которые выходят за рамки бесчеловечных ярлыков вроде «безработная», за которыми официальные доклады, исследования и материалы переписи скрывали зависимость государства и капитала от их существования. Эта и другие разрозненные записи – свидетельства проявлений настоящей жизни корейских женщин в удушающей атмосфере империи, несмотря на все попытки стереть сам факт их существования из архивов колониальной жестокости. Кто оплакивал смерть двух молодых женщин? Кто признавал за ними право жить так, как они хотят?

5. Борьба корейцев в глобальном цикле производства удобрений

14 августа 1933 года в ведущей местной ежедневной газете «Кобэ юсин ниппо» появилась короткая заметка под названием «Любовник – кореец»[392]. В тексте размером менее 150 знаков говорилось, как 21-летняя Мацуо Сина, вторая дочь жителя Бэфу-тё (префектура Хёго), убежала из дома с 27-летним корейцем по фамилии Ким, который работал на фабрике компании по производству удобрений «Таки сэйхи кабусикигайся» (далее – «Таки сэйхи»), чья штаб-квартира находилась в том же городе. Автор заметки провел большое журналистское расследование и пришел к следующему выводу: побег Мацуо с Кимом был следствием любовной связи, которая выдержала испытание разлукой через океан. В очерке не говорилось о том, как они встретились или каким образом Ким вернулся к Мацуо. Главным фокусом заметки стало драматичное воссоединение двух влюбленных, описанное языком девушки, ставшей жертвой искушения. В конце отмечается, что двое сбежали, скорее всего, в город Химэдзи.

Остается открытым вопрос, что каждый из них думал о том, что они оставляют позади, покидая Бэфу. Был бы хоть кому-то интересен их предполагаемый роман или небезразлично их местонахождение, если бы гендерные роли в паре распределились наоборот или если бы оба были корейцами? Анализ, проведенный в предыдущей главе, объясняет, почему эта история, как она рассказана в газете, была понятной и, возможно, даже допустимой для японских читателей. Сельхозработники, нанятые фермерским хозяйством Ихары в Хикоги или участники программы аграрных стажеров в Камото вошли в историю как люди, которым удалось достичь определенного уровня доверительных отношений со своими работодателями, с которыми они делили праздники, жилые помещения и иногда даже траурные церемонии. Обязательная близость, которая требовалась от корейских работников в сельской местности метрополии, держала рутинное насилие в их повседневной жизни на низком уровне. Истории, рассказанные в этой главе, показывают, что корейцы и некоторые не-корейцы иногда воображали и предпринимали нечто совершенно другое.

Отношения глубокой зависимости, которые, пусть всего на мгновение, разорвали в клочья эстетический опыт «японскости», очевидны в коллективных действиях рабочих против компании «Таки сэйхи», работодателя Кима. Перед тем как рассказать эту историю, мы проследим рост компании от маленькой