Писательские семьи в России. Как жили и творили в тени гениев их родные и близкие - Елена Владимировна Первушина
«Кампанейская жена» — некая знатная римлянка, которая пришла в гости к Корнелии, похвастаться своими драгоценностями, но получила суровую отповедь — почтенная матрона указала ей на своих сыновей и сказала: «Вот мои драгоценности!» Эту знатную римлянку и изображала «сестра двоюродная ее мужа, кн. Волконская» — Мария Николаевна Волконская.
* * *
После смерти отца 30-летняя старая дева осталась сама себе хозяйкой (ее мать умерла, когда дочери исполнилось всего два года). Человек, с которым она была когда-то помолвлена, Лев Голицын, умер от горячки (ее четвертый сын назван в его честь).
Оставшись одна, Мария тут же скандализировала всю Москву: она устроила свадьбы своего кузена и сестры своей гувернантки, обеспечив девушку приданым из собственных средств. Такая благотворительность изрядно напугала родственников девицы, и было решено срочно выдать ее замуж. Семья Трубецких, родственников Марии по материнской линии, воспитывавшая ее до восьми лет, пока князь находился в походах, познакомила девушку с подполковником Николаем Ильичем Толстым. У 27-летнего офицера, участника войны 1812 года, была своя сердечная тайна: он влюбился в свою кузину-бесприданницу Татьяну Ергольскую. Но отец его умер, не оставив семейству никакого содержания, и мать благословила сына на брак с богатой наследницей, а кузина приняла свою участь со смирением.
Молодой красавец с расстроенным состоянием быстро сумел завоевать любовь богатой наследницы. 9 июля 1822 года они обвенчались и после свадьбы уехали в Ясную Поляну.
* * *
За восемь лет брака в семье родилось пятеро детей: сыновья — Николай (по-домашнему Коко), Сергей, Дмитрий и Лев и самая младшая дочь Мария. Как истинная ученица Руссо, Мария Николаевна вела журнал, в котором записывала свои наблюдения за детьми и те педагогические приемы, которые применяла. К сожалению, ей не пришлось увидеть результат своих трудов: она скончалась через полгода после рождения дочери «от нервной горячки». Ее младшему сыну, Льву, было тогда три года.
Позже из рассказов родных мальчик составил себе идеализированный образ матери. «Она представлялась мне таким высоким, чистым, духовным существом, — писал Лев Николаевич, — что часто в средний период моей жизни, во время борьбы с одолевавшими меня искушениями, я молился ее душе, прося ее помочь мне, и эта молитва всегда помогала много».
Ее незримое присутствие он часто ощущал в Ясной Поляне. Например, 10 июня 1908 года он записал в своем дневнике: «Нынче утром обхожу сад, и как всегда вспоминаю о матери, о „маменьке“, которую я совсем не помню, но которая осталась для меня святым идеалом. Никогда дурного о ней не слышал. И идя по березовой аллее, подходя к ореховой, увидел следок по грязи женской ноги, подумал о ней, о ее теле. И представление о ее теле не входило в меня. Телесное все оскорбляло бы ее. Какое хорошее к ней чувство! Как бы я хотел такое же чувство иметь ко всем: и к женщинам, и к мужчинам…» Толстому тогда было 80 лет.
Детство — отрочество — юность
Согласно данным, которые собрал Сергей Михайлович Толстой, старый дом (32 комнаты) построен в стиле «русский ампир». «Парадные залы отличались богатой отделкой: росписи на потолках, паркет, огромные венецианские окна. Залы были украшены портретами предков и стильной мебелью. Жилые комнаты были обставлены просто, мебелью, по-деревенски грубоватой, сработанной яснополянскими мастерами».
Все дети в семье рождались на старом кожаном диване, который приносили в комнату Марии Николаевны перед родами. Позже этот диван стоял на первом этаже яснополянского дома, в небольшой комнате рядом с кабинетом Льва Николаевича.
От старой усадьбы уцелели только две круглые башенки, на которых раньше крепились ворота, от них вела к дому березовая аллея. В стороне располагалась «звезда» из липовых аллей, в ее центре, когда старый князь Волконский прогуливался по парку, играл оркестр, составленный из крепостных музыкантов.
Николай Ильич закончил строительство дома, построил в саду беседку-вышку, где его жена, подобно средневековой принцессе, ожидала его возвращения с охоты. Он рачительно вел хозяйство и увеличил состояние семьи.
После смерти Марии Николаевны воспитанием занялись сестра Николая Ильича Алина и его кузина — та самая Татьяна Александровна Ергольская, в которую юный Николя был когда-то влюблен, по-семейному — тетушка Туанетт. За «Левкой-пузырем», как его звали в семье, ходила нянька Татьяна Филипповна — «маленькая, смуглая, с пухлыми маленькими руками». По воспоминаниям Толстого: «Это было одно из тех трогательных существ из народа, которые так сживаются с семьями своих питомцев, что все свои интересы переносят в них и для своих семейных представляют только возможность выпрашивания и наследования нажитых денег». Позже она нянчила племянниц Толстого и его старшего сына. Брат ее, Николай Филиппович, работал в поместье кучером, дети питали к нему «великое уважение». Словом, для ребенка Ясная Поляна — целый мир, в котором много тайн, много радостей, но и много огорчений.
«Счастливая, счастливая, невозвратимая пора детства! Как не любить, не лелеять воспоминаний о ней? Воспоминания эти освежают, возвышают мою душу и служат для меня источником лучших наслаждений…» — так пишет Толстой в повести «Детство». Но на ее страницах мы видим совсем другую картину. Нежный чувствительный мальчик Николенька Иртеньев постоянно страдает от, казалось бы, пустяковых недоразумений, которые ребенку кажутся непреодолимыми: от застенчивости, неуклюжести, обидчивости, мыслей, которые мнятся ему дурными и грешными.
И все же, вероятно, были в детстве Толстого минуты чистой радости, которые искупали все трудности детской жизни.
«После молитвы завернешься, бывало, в одеяльце; на душе легко, светло и отрадно; одни мечты гонят другие, — но о чем они? Они неуловимы, но исполнены чистой любовью и надеждами на светлое счастие. Вспомнишь, бывало, о Карле Иваныче и его горькой участи — единственном человеке, которого я знал несчастливым, — и так жалко станет, так полюбишь его, что слезы потекут из глаз, и думаешь: „Дай бог ему счастия, дай мне возможность помочь ему, облегчить его горе; я всем готов для него пожертвовать“. Потом любимую фарфоровую
