В стране «Тысячи и одной ночи» - Тахир Шах

«Если я возьму эту же губку и положу ее в таз со льдом, она ничего не впитает. Потому что не приспособлена впитывать лед. Материал, из которого она сделана – пористый, со множеством пор, он не впитывает лед, только воду».

Отец сел рядом со мной.

«Лед – та же вода, только в другом состоянии, – сказал он. – Ее можно превратить в воду, надо только изменить ее состояние. Представь себе, Тахир-джан, что вода это знания, а губка – твой ум. Когда мы воспринимаем знания, много знаний, – сказал он, – нам бывает трудно впитать их все. Это как со льдом. Знания проникают в наши уши – так губка касается льда в тазу, – но не воспринимаются умом. Однако стоит только растопить лед, вода пропитывает губку насквозь. То же и с историями, сказками, притчами».

В разговоре с нами, детьми, отец всегда тщательно подбирал слова, чтобы мы его поняли. Он часто останавливался, наблюдая за нашей ответной реакцией. В тот раз я его не понимал, да и по правде говоря, мне не терпелось вернуться к игре.

«Истории могут растопить лед, – продолжал отец, – могут превратить его в воду. С их помощью изменяется состояние – лед становится водой, которую впитывает губка. – Он показал на кубики. – Вот я говорил тебе: этот кубик – наш дом, этот – городок, а коробка – Афганистан… Ты ведь понял, о чем я, да?» «Да, баба».

«Ты ведь знал – на самом деле это не дом, не городок, не Афганистан, а всего лишь кубики и коробка. Да?» «Да».

«Так и с историями – они глубоко символичны. Люди и вещи в них обладают несколькими смыслами. Приводя пример с губкой и водой, я имел в виду вовсе не губку и не воду. То же и с кубиками, коробкой – с их помощью я рассказал просто о том, что представляется трудным для понимания».

«Запомни, Тахир-джан – символы окружают нас, они повсюду. Твоя задача – найти их, исследовать, понять истинный смысл. Словом, расшифровать. Тебе могут сказать, что символы не существуют. Или заявят, будто никакого скрытого смысла нет. Но ты не верь».

Когда Сукайна приходила к нам и говорила о символическом значении лестницы и высокого потолка, я отлично ее понял – мне вспомнился наш с отцом разговор на лужайке.

Поначалу идея Сукайны о символах небесных и адских показалась абсурдной. Но чем больше я размышлял над ней, тем разумнее она мне казалась.

В Марокко, да и арабском мире вообще символы повсюду. Как, впрочем, и в остальном мире. Однако разница в том, что восточный человек способен распознать их. На Востоке учат понимать символы, это знание передается веками, из поколения в поколение. На Западе когда-то было так же, однако со временем одно из звеньев выпало – вся цепь распалась. Вот и выходит, что западный человек, в отличие от восточного, символы не видит. Для него символы – красивые безделицы, а притчи – не что иное, как развлечение.

Через несколько дней после того, как Нуреддин попал в больницу, я услышал от Османа новость: назначена дата сноса бидонвиля. Снос планировали в следующем месяце, через неделю после того, как все жители переедут в новенькую высотку на холме в районе Хай Хассани. Сторожа и Зохра, жившие в бидонвиле, не могли сдержать радости.

– Там ванная с горячей водой, – сказал Осман, – и окна утепленные – не пропускают холод.

– А еще – скоростной лифт до самой крыши, – прибавил Медведь.

– И из окна видно все Марокко, – сказала Зохра.

– А что будет на месте бидонвиля? – поинтересовался я.

Марван провел рукой, прочертив горизонтальную черту:

– Сравняют с землей. А потом застроят домами.

– Какими?

– Виллами для богатых, – сказал Осман.

– Для тех, у кого денег куры не клюют.

– То есть, для толстосумов Касабланки, – подытожил я.

Дом Калифа стоит прямо в центре исторической части медины, и выходит окнами в мир людей не слишком-то обеспеченных. Со временем мы познакомились с соседями и прониклись к ним уважением. Пусть жители бидонвиля не могут похвастаться туго набитыми кошельками, зато они живут своим умом. И по совести.

Совсем не то – толстосумы Касабланки. Их жизнь – это известные бренды, пластические операции, громоздкие черные джипы. Она надевает «Гуччи» или «Шанель», цокает на шпильках от «Прада» и невероятно худа – в чем только душа держится. Смотрит на мир через огромные, на пол-лица, солнцезащитные очки, на ее губах столько густой, липкой помады, что ей трудно говорить.

Ее можно встретить в модных заведениях города, которые наперечет, к примеру, в ресторане «У Поля» – она сидит, едва притрагиваясь к умопомрачительно дорогому салату, курит шикарные сигареты и поправляет прическу. И совсем не обращает внимания на своего спутника – говорит по телефону, постоянно стреляя глазами по сторонам – убедиться, что ее заметили.

Он всегда имеет при себе не меньше двух мобильных телефонов, на запястье – усыпанные бриллиантами часы «Ролекс». Ездит на черном немецком внедорожнике с тонированными стеклами и ароматизированными сидениями в кожаной обивке. Носит пиджак из черной кожи, настоящие американские джинсы «Ливайс» и выливает на себя столько лосьона после бритья, что у окружающих глаза режет. Дабы продемонстрировать свою значительность, говорит тихо, почти шепотом. Волосы, щедро политые гелем, блестят как шар в боулинге, а зубы отбелены до стандартов голливудской улыбки.

Подобные люди никогда не появляются в Доме Калифа: во-первых, их туда попросту не приглашают, во-вторых, сама идея путешествия по узким улочкам трущоб повергает толстосумов в ужас. Если они все же появляются, так по чистой случайности: она стоит, балансируя на высоченных каблуках, он осматривает колеса шикарного автомобиля, пытаясь определить, где прокол.

И все-таки однажды парочка толстосумов сумела добраться до нас. Дело было в начале марта. Они прочитали статью обо мне в американском журнале «Тайм»; оказалось, им был знаком предыдущий владелец дома.

Их черный «Порш Кайен» пронесся через бидонвиль на огромной скорости – ребятня только успевала разбегаться.

Парочка позвонила в дверь. Муж говорил очень тихо, он представился промышленником. Закурив толстенную сигару, он осведомился у меня, насколько тут безопасно. Не успел я и рта раскрыть, как он вынул два мобильных и стал говорить по обоим одновременно.

Глядя на жену, этот трофейный приз мужа, было видно: большую часть своей сознательной жизни она провела под ножом хирурга. Кожа на лице выглядела такой натянутой и накачанной ботоксом, что становилось страшно – как бы не лопнула. Губы очерчивала темно-розовая подводка, над зубами потрудился стоматолог, а под блузку, похоже,