В стране «Тысячи и одной ночи» - Тахир Шах

Когда парочка прибыла, сторожа как раз белили фасад. По дороге в дом муж сунул ключи от машины Марвану и рявкнул по-арабски, велев вымыть машину.

Изображая гостеприимного хозяина, я стал показывать парочке дом. Мы шли по холлу; женщина махнула в сторону оставшихся за спиной трущоб и сказала:

– Бедные, бедные люди – ютятся в жалких лачугах. Какой позор всем нам!

– Но в их домах безукоризненная чистота, – возразил я. – Все они прилично одеты, да и чумазыми не ходят, несмотря на перебои с водой.

Женщина повернула на пальце кольцо с крупным бриллиантом.

– Не забывайте – это не истинные марокканцы, – сказала она.

– Что вы имеете в виду? – спросил я, закипая от раздражения.

– Это мошенники, – тихо заключил ее муж, ненадолго отрываясь от разговора по мобильному. – Мошенники, да и только.

К счастью, парочка почти сразу удалилась.

Когда они уехали, я вышел из дома. Сторожа приуныли – аист опять улетел.

Я стоял у входа. И тут увидел в переулке маленькую девочку – она шла ко мне. Розовощекая, черные волосы собраны в хвостик, на вид не больше семи. В руке она сжимала букетик скромных цветов. Такие не продают во флористических салонах фешенебельного района Мааруф, но тем они прекраснее.

Девочка подошла ко мне, нерешительно, но в то же время с независимым видом. И жестом попросила наклониться к ней.

Я наклонился, и она поцеловала меня в щеку, вручив букетик и сказав: «Шукран».39

Не понимая, за что она меня благодарит, я спросил у стоявшего поблизости Марвана.

– Она благодарит вас, месье Тахир, за то, что не стыдитесь нас, живущих в трущобах.

На следующий день я заехал в больницу, где лежал сапожник. Пройдя по слабо освещенному коридору, в котором раздавались эхом звяканье металлических уток и стоны больных, я разыскал Нуреддина. Он спал на койке возле двери – с кислородной маской, под капельницей. Старику трудно было дышать, смуглое лицо посерело.

Я стоял и смотрел на него.

В соседней койке лежал мужчина с привязанными ногами и забинтованной головой. Похоже, он бредил. Однако когда я прошел через всю палату за стулом и вернулся к старику, взглядом он проследил за мной. Я сел и взял старика за руку, холодную, с посиневшими пальцами. Так я сидел, отгоняя от себя случайные мысли, какие обычно забивают голову. И вдруг вспомнил, как несколько лет назад мы с Рашаной навещали в индийской больнице одну ее родственницу.

Женщина лежала в палате интенсивной терапии, и нам разрешили зайти всего на несколько минут. В дальнем конце стерильно чистой палаты стояли в ряд три инкубационных камеры. В них лежали тройняшки, всего день от роду: две девочки и мальчик. Рядом стоял их отец с осунувшимся лицом. Медсестра сказала: девочки скорее всего выживут, а вот мальчик уж больно слаб.

Я навещал родственницу Рашаны два или три дня кряду. И всякий раз встречал там отца тройняшек: он шептал что-то сыну. На дочерей даже внимания не обращал, говорил только с ним. К концу недели девочек не стало. А их слабенький брат жил. И все это время отец не прекращал говорить с сыном, ни на минуту не замолкал.

Я спросил у одной из медсестер, что он ему говорит.

Она ответила: «Пересказывает «Махабхарату».

«Но ведь ребенок еще не пришел в себя!»

«Неважно, – ответила медсестра, – Он слышит отца, пусть даже и не осознает это».

Вспомнив этот эпизод, я придвинулся к Нуреддину ближе. Держа его за руку, я стал рассказывать ему притчу, которую слышал в детстве от отца – отец рассказывал ее, когда я болел. Называлась притча «Человек, который превратился в мула».

Ночью мне снова приснился волшебный ковер. Давно уже я не взмывал в ночное небо, давно не наведывался в то далекое королевство.

Едва завидев на лужайке перед домом ковер, я подбежал к нему; шагнув, я почувствовал, как по шелковым узелкам пробежала волна нетерпения.

Взмыв вместе с ветерком, шелестевшим в эвкалиптовой роще листвой, мы оставили Дом Калифа далеко позади и перенеслись через Атлантический океан – арабы называют его Бахр аз-Зулумат, то есть, Море тьмы.

Ковер мчался быстрее обычного, он взмывал все выше и выше – стало трудно дышать. Звезды над головой словно фонари светили ярко, мы неслись на огромной скорости – я заметил дугу атмосферного пояса вокруг земли. Внезапно ковер нырнул и вошел в штопор – у меня втянулись щеки, как у парашютиста в свободном полете. Я завопил, но никто меня не слышал, разве что ковер. Я схватился за его край, распластался, как лягушка, но кричать уже не мог – охрип. Постепенно ковер сбавил скорость – мы снова летели параллельно земле.

Ковер скользнул над куполами тысяч домов, над городскими улицами и пастбищами. Я поднялся и теперь снова сидел. И вдруг услышал:

– Все, что я показываю тебе, обладает скрытым смыслом. Иногда он понятен с первого взгляда. Но, бывает, приходится поломать голову, чтобы разгадать его. Ты понимаешь, о чем я?

– Неужели это ковер разговаривает?

– А то кто же! – сказал ковер, недовольно топорщась. – Так ты понимаешь?

– Да-да, понимаю, – ответил я. – Хотя вообще-то плохо представляю, что происходит.

Ковер накренился вправо и стал стремительно снижаться, полетев вдоль темной улицы с домами по обе стороны: каждое окно было задернуто прозрачной занавеской. И в каждом окне горела свеча. От подобного зрелища мурашки шли по коже.

– Где это мы? – спросил я.

– Ты сам знаешь, – сказал ковер.

– Откуда мне знать?

– Знаешь. Вспомни: все, что я показываю, обладает скрытым смыслом.

– И что бы это могло значить?

– Думай! Думай!

– Но я не знаю!

– Знаешь. Прислушайся к себе.

Я закрыл глаза; мы летели все быстрее и быстрее в кромешной тьме улицы с одинаковыми домами: шесть окон и в каждом по одинокой свече. Когда мы пролетали мимо, пламя свечей колебалось.

– Улица это смерть, – сказал я, – а окна – надежда.

– А горящие свечи в окнах?

– Это…

– Ну же! – в нетерпении вскрикнул ковер. – Что это?

– Это невинность.

Утром я проснулся и сел в кровати. Вдруг меня охватил ужас – принцесса возле виселицы! Что, что это?! Предположения возникали самые фантастические. И тут меня осенило. Ну конечно, как же я раньше не догадался!

Девушка возле виселицы – это мои честолюбивые устремления.

Глава двадцать первая

– Сегодня утром со мной говорил сам король! – воскликнул Джоха в чайной.

– И что он тебе сказал?

– Прочь с дороги, дурак!